Говорят, что раньше, лет десять назад, Кирилл Алексеевич преподавал на кафедре математики. Он читал там алгебру, и матан, и даже писал какую-то работу по цепям Маркова. Старожилы универа могут вам рассказать, как Кирилл Алексеевич лихо рисовал логарифмы в виде морских коньков, скачущих по диагонали доски. Потом его с кафедры математики выгнали, но на следующий год Кирилл Алексеевич появился на кафедре физики, где как раз лекторов не хватало. Однако с кафедры физики его тоже то и дело пытались выставить с позором.
Надо наконец сказать правду: Кирилл Алексеевич пил и вёл в связи с этим совершенно особую жизнь. В каких пространствах он перемещался, какие расчёты производил, находясь во временном промежутке между парами, угадать было легко и одновременно невозможно. Бывало, что мы встречали его у входа в лабораторный корпус. Он топтался рядом, пока мы курили, и кто-нибудь из студентов обязательно угощал его сигаретой. Кирилл Алексеевич смотрел на сигарету ласковыми глазами, медленно прикуривал и спрашивал, не может ли кто дать ему взаймы рублей сто до завтра. Глаза его были красноватыми, они немного слезились, и казалось, что Кирилл Алексеевич просит деньги и плачет. Но его припухшие щёки походили на две вянущие зимние груши, и, несмотря на слёзы, казалось, что он всегда улыбается. Черты его со временем медленно, но закономерно размывались, вбирая в себя портреты пьяниц всего мира, намекая на то, что когда-нибудь настанет время, и наш Кирилл Алексеевич станет со всеми ними на одно лицо, как единокровный брат. Мы давали Яковлеву стольник и знали, что тот его возьмёт и снова улыбнётся в ответ, и в глазах его будет признательность. Но знали мы также, что это самое завтра, день, в который он обещал вернуть нам долг, не наступит никогда. Как никогда не наступит тот экзамен, на котором вдруг сработает эта нехитрая взятка. Жил Кирилл Алексеевич в общежитии института. Однако многие помнят те времена, когда Яковлев обитал в квартире окнами на набережную канала Грибоедова. Эта квартира принадлежала его симпатичной молодой жене, кажется, из бывших студенток-математиков. Она была девушкой из хорошей семьи и, говорят, никогда ни в чём не нуждалась. Как вообще могла получиться такая необычная пара, никто объяснить не мог, да и не пытался: с Кириллом Алексеевичем всегда происходили странные вещи. Жена его, кажется, не понимала цепей Маркова, но зато она сделала ставку на цепи Гименея.
Однажды, года через два совместной жизни, Кирилл Алексеевич пропал из дому. Его не было день, другой и третий. Жена забила тревогу, подняла на уши милицию и даже наняла частного сыщика. Милиция в лице немолодого уже капитана сочувственно покачала головой и посоветовала ждать три недели. А местный шерлок в один прекрасный день пришёл с ошеломительной новостью: Кирилл Алексеевич был обнаружен по месту прописки вышеописанного немолодого капитана, который любил залить свою тоску на пару с умным человеком, дабы было с кем поговорить.
После водворения Яковлева на законное его место жена устроила дома сцену, в которой наконец-то изложила свои взгляды на совместную жизнь. Кирилл Алексеевич слушал внимательно, кивал головой, нелепо торчащей из хилых плеч, и со всем соглашался. Но на следующий день он забрал свои вещи, которых и было-то всего один только чемодан, и навсегда переселился в общежитие универа, где и прожил больше двадцати лет кряду. В тот раз ему повезло: период ухода в иные пространства совпал с летними каникулами.
Иногда периоды и каникулы не совпадали. Яковлев время от времени опаздывал и пропускал пары. На кафедре и в ректорате вопрос о дальнейшей работе Яковлева в университете ставился ребром, и не единожды. Но почти всегда его спасали студенты. Мы писали петиции, устраивали митинги под окнами администрации. Лично ходили на приём к ректору. Яковлев был всеобщим любимцем.
Недалеко от университета в уютном полуподвале с советских времен сохранилось недорогое кафе, название которого я сейчас уже позабыла; студенты между собой называли его «Кафель». Там каждый день можно было встретить относительно трезвого ещё Яковлева, сидящего за боковым столиком над тарелкой с винегретом и стаканчиком беленькой. Он мог что-то читать, а мог на бумажке задумчиво чертить формулы из полюбившейся задачки. К нему можно было подсесть, выслушать историю из жизни или побеседовать о политике. Разговоры о врачах Кирилл Алексеевич пропускал мимо ушей. Он не верил в волшебное исцеление. Зато из «Кафеля» он выходил так, что вечерние фонари в его глазах весело подпрыгивали, и ангелы смеялись, раскачиваясь на проводах.
