Среди прочей рухляди чуть поодаль стояло пианино. Видимо, то самое, которое когда-то играло нам свои нехитрые пассажи. Лак на его крышке облупился так, что стала видна тёплая фактура шершавого коричневого дерева. Нижняя дека и верхняя крышка у инструмента почему-то отсутствовали. Все внутренности, молоточки и струны, выглядывали наружу. Снизу, над самыми педалями, располагалась словно бы большая арфа, помещённая внутрь угловатого деревянного тела. Только резьба на чудом сохранившейся передней верхней деке говорила о том, что когда-то это был заслуженный, дорогой инструмент. Соседи вполне могли его продать и получить какие-то деньги, но, видимо, не хотели связываться с волокитой.
Пятничный вечер радовал. Воздух затих, если не считать пульсирующий ритм, который отсчитывали вечные дачные кузнечики. Мангал занимался долго, дым стелился по земле, наползал на смородиновые кусты. Шашлыка получилось много, оставшееся мясо решили положить в холодильник.
Но наутро стало понятно, что вторую порцию мяса сегодня мы вряд ли пожарим. Солнце ушло, небо обложило со всех сторон, и проснулись мы от настойчивой и нудной дождевой дроби. Когда с неба начинает лить, мне всегда хочется поскорее смыться с дачи. На меня давит непонятно откуда берущееся чувство неуюта. Может, дело в освещении: в сером дождевом свете, даже приправленном электричеством, вдруг становится видна каждая пылинка, каждая клякса. А мы ещё и не взяли с собой тёплых вещей, и, хотя Макеев предоставил нам целый шкаф тряпья, желание прыгнуть в машину и уехать было всё сильнее. «Утренний дождь до обеда», — оптимистично заявила Светка. Она влетела на террасу, лохматая и мокрая, похожая на весёлую собаку, и с её дождевика текло в три ручья. Светка принесла собранную под дождём последнюю в этом году клубнику. Ягода была Светкиной гордостью, и мы, скрепя сердце, решили остаться у Макеевых ещё часа на три.
За Светкой на террасу шагнул Алексей и что-то тихо, но настойчиво ей сказал. С его куртки тоже лились потоки.
— В сарае иди возьми, — сказала, покачав головой, Светка. Она стянула с себя дождевик и протянула брату. — На вот. Мокрый весь, тебе только простыть ещё не хватало.
Лёша покорно влез в шуршащий полиэтилен, попутно обрызгав всех вокруг, натянул на голову капюшон и снова шагнул под дождь.
— Чего он? — поёжившись, спросила Ленка.
— А ну его… — отмахнулась Светлана. Она аккуратно пересыпала клубнику в большую кастрюлю с чистой водой, чтоб лучше промыть. — Полная башка тараканов. Пианино побежал спасать.
Мы видели, как Алексей сновал туда-сюда по мокрому саду, а над его головой плыли огромные белые облака шуршащей плёнки. В Светкином дождевике он походил на жука, который катит перед собой большой белый шар. Проходя последний раз мимо террасы, он крикнул сестре резко и зло: «Дырявый твой полиэтилен!» — и ушёл к соседскому дому.
Дождь всё лил и лил. Алексей отсутствовал уже около часа. Клубнику съели, хозяева занимались домашними делами. Ленка сидела в кресле на террасе, завёрнутая во все пледы, какие только нашлись в доме. Она листала планшет, изредка тыкая указательным пальцем в экран, и тот при этом издавал электронное кваканье.
Я попросил ещё один дождевик. Сказал, что хочу кое-что достать из багажника. Машину свою я поставил снаружи, вдоль дороги, недалеко от дачи соседей.
Старые стулья, сваленные кучей, стол и круглые мокрые пуфики с выпирающим наружу серым поролоном напоминали теперь обычную свалку.
Пианино стояло, в несколько слоёв обёрнутое плёнкой, плотно примотанной к корпусу широким скотчем. Видимо, когда Алексей начал укрывать инструмент, дерево уже изрядно вымокло и вода затекла внутрь. Но, похоже, спасателя это не пугало. Он притащил доски и разместил их под ножками инструмента. Человек в дождевике пытался придать движение своей тяжёлой ноше, обмотанной ветхим полиэтиленом и от этого похожей на большое неповоротливое животное.
Когда я подошёл, Алексей невыразительно посмотрел на меня, ничего не сказал и продолжил толкать своего мамонта, чтобы тот хоть как-то начал перемещаться по лежащим на земле доскам. Сам Алексей выглядел не очень: капюшон его дождевика сполз на затылок, бейсболка под ним вымокла, на джинсах — зелёные потёки, и парень в мокрой насквозь одежде казался совсем худым и маленьким. Несколько минут спустя он остановился, обернулся ко мне, всё ещё стоящему рядом, и сказал, не с вызовом даже, а так, как говорит человек совсем уже отчаявшийся:
— Давай, помоги-ка. Видишь, вообще никак.
Инструмент оказался тяжёлым. И ещё эта плёнка. Я потом сказал парню: не спасает она, только мешает. На что он ответил, что разворачивать полиэтилен нельзя. Ну, нельзя так нельзя.
