В то же время сам Мишечка не блистал особой изысканностью манер. Находясь в гостях, он бесцеремонно переворачивал тарелки и чашки, но не с целью узнать, хорошо ли они вымыты, а чтобы увидеть клеймо производителя на посуде. Он как-то особенно радовался, если обнаруживал три красные или синие буквы «ЛФЗ» (Ленинградский фарфоровый завод им. М. В. Ломоносова, сейчас это «ИФЗ» – Императорский фарфоровый завод). Только такую посуду он признавал достойной и качественной. Как говорится, тут у него был хороший вкус. Но тот факт, что он переворачивал посуду, сперва показавшийся мне милым чудачеством, при неоднократном повторении начал вызывать у меня стойкое отвращение. Словно он таким образом выворачивал наизнанку мою душу.
Были и другие сложности. Мишечка почти ничего мне о себе не рассказывал. Я узнала лишь то, что до недавнего времени он жил с родителями. Что он имеет ученую степень кандидата искусствоведения и что «так тяжело сделать научную карьеру в родном институте». Он сетовал на свою невысокую должность старшего преподавателя на кафедре, потому что все «приличные» должности заняты уже глубокими старцами, на которых он за это злился. А он, пока еще довольно молодой и перспективный, прозябает на своей ставке и постоянно замещает тех самых старцев, которые с завидной регулярностью отлынивают от своих прямых обязанностей, а то и вовсе оказываются на больничном.
Отсутствие профессионального признания и перспективы очень огорчало Мишечку, который, обладая недюжинным умом и талантом, постоянно чувствовал себя «мальчиком в коротких штанишках», которым затыкают производственные дыры. Это уязвляло его самолюбие до такой степени, что он порой погружался в мрачное настроение, становился еще молчаливее и… пропадал на недельку, чтобы заглушить свои проблемы алкоголем. Такова была его боль и тайная беда. Я ничем конкретным помочь ему не могла, лишь искренне сочувствовала как умела. Только мое сочувствие, похоже, усугубляло ситуацию: Мишечка сердился и еще больше замыкался в себе. Ему слишком свойственно было недоверие к людям.
За время нашего близкого общения открылась еще одна Мишечкина черта, которая меня очень печалила. Он не отдавал ничего в этот мир, но также и не принимал ничего сам. В образном смысле, конечно. Даже свои прекрасные статьи и лекции он готовил не для того, чтобы поделиться знаниями или передать их ученикам, а исключительно для собственного имиджа и тщеславия. Более всего на свете он стремился к карьере и высокому положению в обществе, которого у него как раз и не было. Даже костюм с галстуком, который ему так шел, он носил только потому, что, с его точки зрения, они повышают его социальный статус. Ведь в институте, где он преподавал, не было официального дресс-кода. Надо сказать, статусность он искал во всем – вещах, человеческом окружении.
В отношениях с людьми он придерживался исключительно принципа «ты – мне, я – тебе». Михаил рассматривал их в первую очередь с точки зрения полезности для него самого, совсем не включая в общение душу. Например, однажды полезной оказалась моя подруга, обнаружившая у меня нужную ему книгу, а затем и я. Он вел себя так, словно все были ему немного должны просто за то, что он есть на свете. Между тем в лексиконе Мишечки практически отсутствовало слово «спасибо». Он произносил его крайне редко, а если это и случалось – то очень формально и как бы между делом. В нем не было искренней благодарности, а может, он просто не умел ее внятно выражать. С чем это было связано? Вероятно, с тем, что Мишечка по каким-то неведомым причинам однажды в детстве вбил себе в голову, что его никто не любит, особенно мама.
Он ошибался, но таков уж был его взгляд на этот мир. Мишечка глубоко страдал, но никому не показывал своих эмоций, держал их взаперти, в клетке. Считал себя недостойным любви и стремился получить ее собственным методом, а именно хотел занять в жизни максимально высокое положение. А для удержания любви он тоже придумал собственные весьма жесткие правила. Но любовь-то не живет в клетке. И невдомек ему было, что если научиться самому испытывать искренние чувства, научиться дарить и принимать любовь, то ничего силой удерживать бы не пришлось.
