Все же он не мог отделаться от того, что, сидя в колеснице с двумя незнакомцами, чувствует себя неуютно. Всех знатных фиванцев Геракл знал в лицо. Конечно, дорога эта вела из Фессалии через Беотию, Кекропию и Мегариду в самый Пелопоннесс – на ней кого угодно можно было встретить. Тем не менее, странное чувство Геракла довольно быстро перешло в беспокойство и даже подозрение. Он собрался и стал внимательно осматривать повозку и поклажу, и немедленно обнаружил причину. В стоявшем рядом с ним полупустом открытом коробе поверх одежд лежали два меча, явно дорогой работы. На ножнах был изображен охотник с двумя собаками. «Актеон!» – едва не вскрикнул Геракл будто пораженный его, Актеона, стрелою. Этот враждебный символ был знаком Гераклу с детства. Сомнений не оставалось: это были орхоменцы. Их визит в Фивы не сулил родному городу ничего хорошего. Поборов некоторую оторопь, юный герой стал соображать, как бы ему не выдать себя. В этот момент один из попутчиков решил заговорить с ним.
– Эй, там сзади! Ты что, заснул?
– Нет.
– А чего сидишь, не шевелишься? Ты не от Феспия ли?
По счастливому стечению обстоятельств Гераклу не пришлось даже говорить неправды, чтобы отвести от себя угрозу.
– Да, от него. А откуда ты знаешь?
– Ну как же? Всем известно, что Феспий охотится на льва. Поздравляю! Я слышал, эта охота была не из простых.
– Да уж. Что верно, то верно, – отвечал Геракл.
– Кстати, что там Феспий? Не думает ли он присоединиться к Орхомену?
– Насколько мне известно, нет. А почему он должен это сделать?
– Да потому что Фив скоро не будет, – с нескрываемым удовольствием вступил в разговор второй попутчик. – Эргин приказывает удвоить дань. Мы едем сообщить это Креонту.
Геракл выдавал себя всем своим видом. Благо, что орхоменцы в этот момент не оборачивались. Он внутренне сжался и ощетинился словно еж, которого неожиданно потревожили. Удвоение дани и вправду означало для Фив конец.
– И все же, – продолжал смаковать фиванские несчастья второй попутчик, – Эргин не прав. Я говорил ему об этом. Просто-напросто, надо было каждому фиванцу отрубить нос, уши и руки. Причем сразу. Вот это была бы справедливая дань!
Орхоменцы рассмеялись. Гераклу же было совсем не до смеха. В нем все клокотало. В миг позабыл он о своей любви, об Эрато и Афине и какое-то время присматривался пристально к одному из мечей. Когда повозка окончательно спустилась на равнину и пошла между зеленеющих колосьев, Геракл тихо и аккуратно вынул из ножен клинок и, убедившись, что не замечен, обратился к вознице:
– Ну-ка, останови!
Тот натянул поводья. Кони встали.
– Что случилось? – спросил возница, оборачиваясь, но в ответ получил удар меча так быстро, что обернувшийся мгновением позже его друг тоже не успел ничего поделать. Крики понеслись по равнине. Геракл некоторое время невозмутимо наблюдал, как корчатся от боли и истекают кровью только что ехавшие с важным царским поручением послы. У обоих орхоменцев были отрублены носы. Он бросил меч обратно в короб, и, ничего не сказав, направился в Фивы пешком.
Около полудня Геракл вошел в западные ворота Фив, в те же самые, которые он покинул ровно пятьдесят дней назад. Его возвращение не могло остаться незамеченным для горожан. Люди на улицах, особенно женщины, шарахались от него, он же продолжал идти и идти. Поползли слухи о явившемся в город духе в образе льва. Прорицатели предвещали беду, но говорили, что возможность избавиться от нее есть только если никто не покинет Фивы.
Все это прошло мимо юного героя. Вернувшись в дом Амфитриона, он заперся у себя в комнате; на стук в дверь и голоса домашних не отзывался. Предвидел ли он, чем обернется его расправа с послами Эргина? Видимо, да. Потому-то он и решил написать Эрато то самое письмо и послать его ей лишь в том случае, если дела действительно примут ожидаемый им оборот. Но если бы он убедился, что конфликт с Орхоменом разрешается миром, он забрал бы ее через несколько дней к себе. На благополучный же исход войны он не мог полагаться. Слишком плачевным было положение Фив.
Солнце еще не ушло за горизонт, когда уставшего Геракла стало клонить ко сну. Его ложе было убрано и приготовлено, будто ждало его возвращения, – об этом заботилась каждый день Алкмена. Он был несказанно счастлив ощутить его под собой снова. С улыбкой на устах вспоминал Геракл, каким большим показалось оно ему в тот день, когда его впервые внесли в его комнату. Это был целый мир! На нем можно было прыгать, кувыркаться и даже прятаться от родителей под покрывалом. Заказывая для сына ложе, дочь Электриона приказала вырезать на нем незамысловатый узор из щитов. Она хотела, чтобы щит Афины прикрывал его и во сне. Гераклу делалось необыкновенно сладко от этой мысли. С нею, с этой мыслью он усыпал. Назавтра ему нужны были силы.
