– За фронтом шел, – пояснил Крючков. – Я за ним, он от меня, так и не встретились. На Украине не задержался, я немцев бить хотел, понимаешь? А хохлы ждали, что из этого выйдет, какая завертится жизнь. Все тамошние отряды окруженцами сколочены, местные сидят и не мурлычат. Отряды слабые, действий боевых не ведут, пугаются каждого чиха, кто зиму пережил, ушли в Белоруссию. На Украине условия сложные: лесов мало, население не поддерживает. Посмотрел я на этот бордель, плюнул и на восток лыжи намылил. Спасибо, встретил хороших людей, партизаню себе помаленьку. – Он любовно погладил винтовку и неожиданно глянул с вызовом. – Вы не думайте, я не трус какой, не шкура продажная. По лету соберу добровольцев и подамся обратно в Белоруссию, поляков-сук резать. Они думают, немец их защитит, а хер там плавал, вернется Ванька Крючков, запоют по-другому, кровью захаркают.
– Вас не отпустят, – резонно возразил Зотов.
– Сам уйду, – заявил Крючков. – Мне житья иначе не будет, я просыпаюсь – рукав у полушубка грызу. На меня как на психа смотрят. Ребята погибли – Колька, Вовка, Денис Большаков, лейтенант Горин, а я живой. Почему? Выходит, мне за них мстить, больше некому. Я поляков рвать, понимаешь, буду!
– Понимаю. Вернемся к Твердовскому. Кроме вас, он нашел кого-то из сто тринадцатой дивизии?
– Без понятия, – признался Крючков. – У командиров отрядов спрашивать надо.
– Хорошо. Когда собираетесь возвращаться в отряд?
– Завтра-послезавтра, только ногам отдыху дам. – Крючков вдруг подобрался. На тропе появились несколько девушек, волокущих огромные корзины с бельем.
– А глядишь, и задержусь на недельку-другую, по личному делу, – хохотнул партизан. – Вопрос можно?
– Попробуйте.
– Вы здесь с проверкой?
– Не понял, – прищурился Зотов, по привычке уйдя от прямого ответа. Это позволяло обдумать слова и выгадать время.
– Ну это, как его, – замялся Крючков. – Вы же из Центра.
– И?
– Да ничего…
– Нет уж, договаривайте, раз начали, – мертвой хваткой вцепился Зотов.
– Отряд этот, «За Родину», странный, люди разное говорят, – признался Крючков. – Ну я и подумал…
– Что говорят?
– Везучие они черти, – доверительно понизил голос Крючков. – Потерь мало, а удачных боевых операций больше, чем у остальных отрядов вместе взятых.
– Это плохо?
– Да как раз наоборот, но зависть присутствует. Другое настораживает: держатся особняком, чужих не любят. Наши предлагали рельсы вместе рвать – отказались, им самим, видите ли, сподручнее. Как в рожу плюнули. Мы к полотну сунулись, еле ноги унесли, а зародиновские мост у Красного Колодца рванули, ошметки летели. Командир у них ушлый, зимой снега не выклянчишь, трофеями и славой делиться не хочет, видать. Вроде одно дело делаем, а «За Родину» свою линию гнет, вот народ и волнуется. Но соединение авторитетное, того не отнять. Причем еще осенью отряд был ни рыба ни мясо, по боевым показателям в отстающих, а тут на тебе. И откуда взялось?
– Научились воевать?
– Выходит, так, – вздохнул партизан. – Разрешите идти? Притомился, а Марков покормить обещал.
– Идите, – не стал удерживать Зотов. Крючков развернулся и удалился своей приметной походкой вразвалочку.
Зотов остался под навесом и машинально провел рукой по жесткой лошадиной гриве. Жаль, сахара нет, угостил бы коняшек. Им в войну перепало не меньше, чем людям. Разговор с Крючковым подкинул загадок. Откуда у Твердовского интерес к судьбе сто тринадцатой стрелковой дивизии? Подобных историй тысячи, полных подвига, трагизма и горечи. После них остается привкус крови и скрип песка на зубах. Пустота в душе. Окружены, смяты, разорваны, уничтожены, втоптаны в грязь, но не сломлены. Миллионы погибли и сгнили в плену. А такие, как Крючков, выстояли и раздули тлеющий уголек ненависти в бурное пламя.
