Внутрь просунулась кудрявая шевелюра ординарца Петро.
– Товарищ командир кличет, срочное дело.
– Иду. – Зотов спрятал блокнот в карман. Никак Марков очередную подлянку задумал…
В конце тропы галдели с десяток партизан. Внеплановое собрание? Марков, устало слушавший высоченного, крепко сбитого парня, отмахнулся и поспешил к Зотову. Сообщил удивленно:
– Виктор Палыч, пришли ребята из отряда имени Калинина.
– Безмерно рад, – прослезился Зотов. – Я тут при чем?
– Ну это, как его, штука такая вышла, – замялся командир, подбирая слова. – Один из них Твердовского, стало быть, требует, говорит, Олег Иванович его самолично востребовал.
– Сказали?
– Сказал. Ругается теперь на чем свет стоит, бучу поднял.
– Мне нужно поговорить с ним, – быстро сказал Зотов. Представилась возможность опередить Лукина на крохотный, неприметный шажок. Странно, что Марков не обратился напрямую к начальнику штаба. Подозрительно это.
– Сделаем. – Марков повернулся и скомандовал: – Крючков! Подь сюды, у товарища разговор к тебе есть. Надо потолковать.
– Отчего ж не потолковать, – зычно пробасил высокий.
Зотов отошел в сторонку, под навес с лошадьми. Худющая кобыла покосилась огромным глазом и пренебрежительно фыркнула. Партизан приблизился не спеша, вразвалочку, словно делая одолжение непонятному типу. Глаза наглые, рыбьи, одет в обрезанную шинель и ботинки с обмотками, на голове лихо сдвинутая на ухо кепка, украшенная грязноватой лентой из красной материи, на плече, стволом вниз, мосинский укороченный карабин. За поясом две гранаты с длинными ручками и плоский штык от немецкой винтовки.
– Чего хотел? – вместо приветствия набычился партизан.
– Здравствуйте, товарищ. – Зотов расплылся в дружелюбной улыбке. – Я представитель Центра при штабе партизанских бригад Брянской области.
Парень разом подобрался и ответил куда более дружелюбно:
– Здорово. Крючков Иван.
– К Твердовскому?
– К нему. – Крючков сплюнул сквозь зубы. – Три дня болота месили, и зря. А ноги-то не казенные. Ботинок прохудился, кто возместит? Я как узнал, что особист повесился, ошалел слегка. Такую дорогу проделали!
– Знаете, зачем он вас вызвал?
– Ни ухом ни рылом, – отмахнулся Крючков. – Неделю назад покликал меня командир наш, Матвеев. Сказал – особист зародиновский ищет бойцов сто тринадцатой стрелковой дивизии, а я как раз там и служил. В прошлую пятницу опять меня к командиру скликали, велели собираться и топать в «За Родину» к особисту, а это двадцать километров от нас.
– С какой целью?
– Не знаю. Мое дело маленькое, приказали – встречайте с цветами и фейерверками.
– Догадки имеются?
– Полагаю, насчет сто тринадцатой дивизии. – Крючков подозрительно огляделся. – Ведь недаром особист мертвый за нее узнавал. А вот откуда у него такой интерес – тут помочь не могу, надо у него спрашивать.
– У него спросишь, – невесело усмехнулся Зотов. – Что уникального в этой дивизии?
– А ничего, – признался Крючков. – Сформировались в Рыльске, в тридцать девятом, я как раз призвался после техникума, сам курский. Освобождали Западную Белоруссию, полячишек разогнали, они и не сопротивлялись особо, драпали и в плен стадами сдавались. Вот тогда мы поверили в мощь Красной Армии. Весело было, кто ж знал, что через два года сами дерьма хлебанем. – Крючков замолчал, следя за реакцией собеседника.
Зотов ничего не сказал, лишь ободряюще смежил веки.
– Вышли к границе, – продолжил Крючков. – Фашистам ручками помахали, они нам, дескать: камрад, карашо, дружба навек. Гниды. Надо было тогда их давить. Потом нас в Карелию перебросили, помогать финскому пролетариату сбросить буржуйские цепи. Думали, как в Польше: могучим ударом, малой кровью, на чужой территории, ну и вляпались по самые помидоры. Стужа встала жуткая, а мы в буденовках. Замерзшие солдатики вдоль дороги торчали, как статуи в инее, поднять пытаешься – руки с ногами хрустят и отваливаются. Я этот хруст до сих пор слышу. Финны пленных добивали и на деревьях кусками развешивали. В сороковом, двадцать девятого февраля, меня ранило во время атаки на Туркин-саари, спину осколками посекло. Обидно до слез, угораздило дурака перед самой победой. Провалялся три месяца в госпитале, врачи «Железным» прозвали, вытащив из меня почти сто грамм чугуна.
Партизан замолчал, погрузившись в воспоминания.
