– Прошу занимать места согласно купленным билетам. Вас обслуживает пароходство на добровольно-принудительных началах «Шестаков и сыновья».
Зотов полез в лодку, надеясь, что грести его не заставят. Иначе конфуза не избежать: пловец посредственный, на веслах ходить не научен, получается, бесполезный во всех делах человек. Стыдища одна.
На весла сел Колька, принявшийся грести неожиданно умело для своего субтильного телосложения. На шее и руках Кольки надулись синие жилы, лодка шла плавно и ходко, чуть зарываясь носом. Капустин, брошенный в одиночестве, отполз за кусты.
По течению плыл мелкий древесный мусор, у берега русальими космами стелилась речная трава. Колька повел суденышко вдоль островка, под шатром почтительно склонившихся старых берез, окунающих ветви в неподвижную водную гладь. Лодка выбралась на простор, одолела последние метры и мягко ткнулась в прибрежный песок. Зотов спрыгнул первым и черпнул воды сапогом. Черт. Ну почему? Пытался красиво высадиться, поиграть в морскую пехоту. Вечно все наперекосяк.
– Робята чуть выше, на горочке, – указал направление Шестаков, пересаживаясь на весла. – Левее не сдавайте, там заводь гнилая, лягушачье отродье такой хай поднимет, в Брянске услышат. – И начал табанить, глухо разговаривая сам с собой: – Сука, как катер, ети его в дышло. Туда-сюда шлындаю. Может, за энтим не плыть? Там посидит… Нет, Степан Мироныч, дорогой, надыть ехать, доля наша такая, сиротская.
Лодка с Сиротой плавно отчалила.
Раздался тихий отрывистый свист. Зотов повернулся и с трудом обнаружил в прибрежных зарослях лежащего Карпина. Егорыч расположился чуть дальше, у толстого, вспухшего уродливыми наростами ивового ствола. Пулемет, поставленный на сошки, грозно поглядывал на просвет.
Зотов залег, силясь унять бешено скачущее сердце. Вроде все спокойно, а нервишки шалят. Руки, паскуды, снова стали дрожать. Рядом шумно завозился Воробей и виновато шепнул:
– Поскорей бы, мамку месяц не видел.
С их позиции просматривался кусок озимого поля и участок дороги, убегающий в сторону от реки. Зотов сорвал сочную травинку и принялся нетерпеливо жевать. Очень хотелось курить. От воды тянуло рыбным духом и тиной.
Наконец плеснуло, в кусты проскользнул Капустин. Шестаков, бурча под нос, спрятал лодку в заросли и накрепко привязал.
– Кто первым пойдет? – осведомился Карпин.
– Я, кто ж еще? – Шестаков вывел группу на залитый солнцем пригорок. За деревьями показались дома, крытые соломой и дранкой, огороды, палисадники и кривая улица с белыми точками куриц, роющихся в грязи.
– Вы останетесь, – сообщил Шестаков лейтенанту.
– С чего бы? – набычился Карпин.
– Одежка больно приметная. – Шестаков пощупал край его форсистого маскхалата. – Мы-то че, голодранцы лесные, дело привычное, а вы, такие красавцы, глаза намозолите, слухи пойдут. Бабы без злого умысла разнесут, страсть болтливые животные. К чему рисковать?
Карпин выжидательно посмотрел на Зотова. Тот кивнул.
– Шестаков прав, ждите здесь, деревня как на ладони, что случится – прикрывайте огнем. Первыми в бой не вступать. Если не появимся через два часа, уходите за реку в овраг, где Егорыч грязь намесил. Ждите сутки, потом действуйте на свое усмотрение.
– Не нравится мне это, – проворчал Карпин и подчинился. Егорыч к этому времени успел облюбовать уютную песчаную ямку и с помощью Капустина маскировал бруствер веточками полыни.
Дальше пошли втроем: партизаны и Зотов, чувствующий себя беззащитным ребенком без Карпина и разведчиков. Самое поганое – затевать опасное дело в компании малознакомых людей. А в авантюры Зотов предпочитал не ввязываться. Может, поэтому и таскал шкуру в относительной целости четвертую войну.
Тропка, усеянная ободранными узловатыми корневищами, привела на околицу. Коротко прокукарекал петух, побрехивала собака, ничего подозрительного. На ближайшем огороде бабка споро растаскивала навоз. Зотов с Колькой притаились в крапиве. Шестаков выпрямился во весь рост и, не прячась, двинулся по тропе. Бабка появлению гостя не удивилась, перебросилась с ним парой слов, перекрестилась, и Шестаков призывно махнул рукой.
– Колька, ты, что ли? – прошамкала бабка, когда они подошли.
– Я, баб Клав, здравствуйте, – чересчур вежливо откликнулся Воробей.
– Ого какой, и с ружжом. Значит, не выгнали тебя с партизан, подлеца?
– Он у нас в командирах, – поддержал Кольку Зотов. – Отличник боевой и политической подготовки.
– Этот охальник? – удивилась бабка. – Он у меня в позапрошлом годе полгрядки моркови повытаскал, а до того всю антоновку ободрал. С таким командиром много не навоюете. Хороша армия – Степка Сирота да Колька обормот. А я думаю, чего германца по сию пору не гонят?
– Ты, божий одуванчик, роток-то прикрой, – посоветовал Шестаков. – Жисть штука не бесконечная, а тебе и без того прогулы на том свете выписывают. Староста у себя?
– А хде ему быть? Как ноги оторвало, никуда не уходит, может, и хочет, да не могет.
