«Руки у него, наверное, удивительно сильные», – залезла Зотову в голову неуместная мысль. Сынишка помчался за батькой, отсверкивая прохудившимися на жопе штанами.
Верхние Новоселки произвели гнетущее впечатление. Дома через один стояли заброшенные, густо обросшие крапивой, лебедой и терновником. Не мычали коровы, не возились свиньи в хлевах, только редкие собаки остервенело брехали, подсовывая под калитки узкие морды. У колодца в центре деревни ни единой души, люди словно повымерли. Изредка в окнах мелькали белые лица, да следом за процессией увязалась стайка любопытно чирикающих детей. Древний, морщинистый, как кора дуба, дед, греющий кости на завалинке, проводил долгим задумчивым взглядом сквозь густые седющие брови.
Староста подкатил к почерневшей от времени избе-пятистенке, раскорячившейся почти на самой околице, за которой открывалось непаханое, заросшее сорными травами поле и грунтовая дорога, петлей уходящая вдаль. В глаза бросились шикарные кружевные наличники и затейливая резьба, украшавшая сруб. Под коньком крыши в боевой стойке, друг против друга, застыли ярко раскрашенные деревянные петухи. На фоне этого великолепия ущербно смотрелся палисадник, судя по состоянию, переживший нашествие монгольской орды и стыдливо прячущийся за кустами крыжовника. В глубине двора женщина полоскала белье в огромной лохани. На натянутых веревках были развешаны простыни. Рядом прыгала девчонка лет девяти, таская воду, заведуя прищепками и попутно ловя разлетающиеся мыльные пузыри.
– Матрена, эт я, Василий! Люди к тебе тута пришли, принимай, – прокричал староста.
Женщина шмякнула тряпку в лохань, выпрямилась и убрала смолистую прядь со лба тыльной стороной ладони. На вид Матрене было около сорока, она еще сохранила остатки былой яростной красоты. Лицо широкое, скуластое, глаза глубокие, словно омуты, чуть раскосые, холодные и настороженные. Одета в намокшую от воды и пота рубаху, подчеркивающую большую, тяжелую грудь, и в полосатую коричнево-синюю юбку с подоткнутым подолом, открывающим сильные икры.
– Верка, впусти, – велела женщина.
Девочка подскочила к калитке, вежливо брякнула: «Здрасьте, дядечки» – и отодвинула неприметный засов.
– Бог в помощь! – поприветствовал староста. Трехцветная кошка, возлежавшая кверху розовым пузом с набухшими сосками, предусмотрительно шмыгнула прочь. Маленький, едва прозревший котенок волоком протащился за мамкиной сиськой, шмякнулся в траву и душераздирающе заорал. Верка бросилась к кабыздоху, тот выгнул спину, прижал ушки и попытался упрыгать на неустойчивых лапах.
– Бог спасет. – Матрена вытерла большие натруженные ладони о фартук. – Доброго дня.
– Здравствуйте, – просто сказал Зотов.
– Валентин давно был? – спросил староста. – Товарищи интересуются за него.
В глазах женщины мелькнула тревога, но ответ прозвучал спокойно и рассудительно:
– Пять дней тому был, ты про то, Василий Никифорыч, не хуже мово ведаешь. Поснедал наспех, картохи вареной взял и ушел, даже ночевать не остался. Сказал, заданье у него важное, я сделала вид, что поверила. Снова чего натворил, раз дружки заявились?
– Вчера Валентин покинул лагерь без разрешения, – вступил в разговор Зотов.
– Это в батьку он такой самовольный. – В тоне матери послышалась неприкрытая гордость.
– А где отец?
– Воюет, где ж ему быть. – Матрена разом поникла. – А может, и отвоевался уже, весточек с июля сорок первого нет. Вот эта красота от него и осталась. – Женщина указала на деревянное кружево. – Он у меня дурной, другие мужики после работы водку хлещут, баб своих тискают, а мой сидит да поленья стругает. Где Валька – не ведаю. Как сыщете, передайте: пусть мать не срамит, партизанит честно, раз взялся. А если явится, сама за уши оттаскаю.
– Надо в доме глянуть и на сеновале, – с нажимом сказал Шестаков. – И на дворе пошукать.
– Не верите? – полыхнула Матрена и уперла руки в бока. – Так значит, да? Я вам обоих мужиков отдала, а вы?
– Так надо, Матрена, не ярись, – попытался успокоить староста. – Люди чай подневольные, приказ у них, сама понимать должна, баба.
– Ищите, воля ваша. – Матрена ожгла пренебрежительным взором и ушла в дом.
Наступила самая паскудная часть работы. После обысков и досмотров чувствуешь себя покрытым липкой пленочкой ненависти. Запускать в чужую жизнь руки – отвратительное, неблагодарное ремесло. Но кто-то должен. Если золотари прекратят делать свое дело, город захлебнется в дерьме.
– Я в избе, ты на дворе, – взял на себя самое сложное Шестаков, скрываясь в сенях. Зотов посмотрел ему вслед с благодарностью. Хуже нет, чем обыскивать дом в присутствии красноречиво молчащих хозяев. Зотову хорошо знакомы эти брезгливые, осуждающие, исполненные презрения взгляды.
Он подошел к девочке и весело подмигнул:
– Привет, тебя Верой зовут? А меня дядей Витей. Красивый котенок.
