– Есть. – Попов зачем-то отдал честь и скрылся с глаз со всей возможной поспешностью.
– Выговор тебе, Вовчик, с занесением в личное дело! – крикнул вслед Решетов и восхищенно воздел руки. – Каков жучара, а! Сукин сын. С потаскушкой этой чего будем делать?
– По жопе вожжами бы настегать.
– Я могу, – загорелся Решетов.
– Сам бы не отказался. Пусть катится ко всем чертям.
– Беседу нравоучительную проведи.
– Что я, политработник? Поважней дела есть, чем с каждой шалавой разбираться. Самохина!
– Туточки. – Анна поджидала за дверью. В кабинет протиснулась бочком, растеряв наглость.
– Самохина, если узнаю, что снова хвостом перед оккупантами крутишь, не посмотрю на твои колхозные заслуги, вытащу на площадь, задницу заголю и всыплю плетей. Усекла?
– Усекла, – пискнула Анна, нервно теребя бахрому головного платка.
– Бегом к детям. Пока я не передумал.
Самохина поклонилась в пояс, хотела уйти, но застыла в дверях и обронила через плечо:
– Вы это, товарищи командиры, заходите, ежели что…
– Проваливай, Самохина!
Цокот каблуков затерялся в школьных коридорах.
– Последнего заводить? – Попов был похож на напроказившего мальчишку.
– Давай.
В кабинет, прихрамывая, вошел высокий, худощавый мужчина лет сорока, с острым лицом, высоким лбом и залысинами. Держался уверенно, без особого страха.
– Садитесь, – пригласил Зотов. – Имя.
– Ты будто не знаешь? – Мужчина опустился на стул, нервно дернув уголком губ.
– Отвечай на вопрос, – нахмурился Решетов.
– Майор военно-воздушных сил, Савин Леонид Геннадьевич, – отчеканил мужчина. – 122-й полк, 11-й авиационной дивизии.
Зотов сверился с записями и хмыкнул:
– Боевой летчик на службе у немцев?
– Я немцам не служу, – огрызнулся Савин. – Тут Каминский за главного, немцы в его дела не суются.
– Ах да, я и забыл, новую Россию строите?
– Ни хера мы не строим, разве что из себя.
– Почему вы, бывший майор, и вдруг рядовой полицай?
– Уж как заслужил. Я летчик, а вы много самолетов тут видите? Вот и я не вижу. В пехотном деле полный профан, мне не то что батальон, роту доверить нельзя, а я особо не стремился, хотя предлагали. Но нет уж, спасибо. Я четко уяснил: с мелкой сошки спрос меньше, потому рядовой.
– В плену были?
– Был.
– Подробней.
– Девятого октября сорок первого, сбит южнее Брянска, выпрыгнул с парашютом, при приземлении сломал левую ногу. В лес пополз, немцы схватили.
– Я бы застрелился, – фыркнул Решетов.
– Окажешься на моем месте – застрелишься. А я не смог. Жить хотелось.
– А теперь не хочется? – спросил Зотов.
– Не знаю, – отозвался майор. – Сейчас иначе все видится, мысли разные лезут, варианты, а тогда… Страшно было. Лежу в траве, башка чугунная, во рту кровь, и собачки лают заливисто так, азартно, рядом совсем. Пистолет вытащил, думал, пристрелю пару гадов, а последнюю пулю себе. А собачки лают, и небо синее-синее. И жить очень хочется, аж до воя, до скулежа. Жену вспомнил, мать… Рука сама опустилась. Содрали с меня фрицы кожаное пальто-реглан, мы в них и зимой и летом летали. Пока сапоги снимали, три раза сознание от боли терял. Представляете, как на сломанной ноге в колонне военнопленных плестись? Ступаешь, а кость щелкает, как уголечек в костре.
– Ты нас не жалоби, – брезгливо протянул Решетов.
– А мне твоя жалость без надобности. Боль адская, в глазах темнело, помню все плохо. Немцы ослабевших штыками докалывали, ну и начал я потихонечку отставать, мысль такая ясная пришла – пусть лучше фрицы зарежут, чем мучиться. А рядом сержант шел пехотный, подметил мои маневры и как зарычит тихонечко: «Не балуй, дура!» Кивнул своим, взяли они меня под руки и трое суток на себе перли. Я его потом спрашивал: «Зачем, Серегин?» А он молчит, сам, видно, не знает, ночью шину мне наложил, босые ноги кусками брезента перевязал, стало полегче. Пригнали нас в сто сорок второй Дулаг, на окраине Брянска, там огромная ремонтная база: четыре ряда колючки, вышки, овчарки. Пленных тысяч сорок, счастливчики-старожилы в бараках, а мы под открытым небом, под осенним дождиком и первым морозом. Рыли ямы и в кучи как щенята сбивались, искали тепла. На дне грязь, дерьмо и вода. Просыпаешься – рядом мертвец. И знаете, что самое страшное? Тебе плевать, ты снимаешь с трупа шинель и ботинки, пока не застыл и другие не подоспели. Вы видели, как вши с мертвеца на живого ползут? Как на параде, стройными рядами. Шевелящееся черное покрывало, ползущее на тебя. Им, падлам, неуютно на холоде. – Майор засмеялся, страшно скаля редкие зубы. – Не знаю, как они с моими вошками договаривались, но места им хватало на всех. Заживо жрали. Ночью глаз не сомкнуть, только слышно, как пленные в темноте раздувшимися блохами щелкают. Щелк-щелк. До сих пор в ушах этот звук.
Зотов слушал не перебивая. Положение пленных в немецких лагерях не стало для него откровением. Доводилось и прежде слышать эти жуткие, наполненные мукой рассказы. Всякий раз мороз по коже и волосы дыбом.
