– Ну чего там? Мне дай! – Решетов выхватил бумагу из рук, прочитал, по лицу поползла злая усмешка.
– Ну и тварь! – Он замахнулся, но не ударил. Доносчик вжал голову в плечи, нижняя губа предательски затряслась.
– Уводи. Следующий. – Зотов поставил напротив фамилии крест.
– Не надо, пожалуйста! – завыл Губанов и повалился на пол и сцапал Зотова за сапоги. – Не надо! Я не хотел!
– Увести. – Зотов вырвал ногу, словно боясь испачкаться в липком, смердящем и грязном. В том, от чего уже не отмыться.
Попов вышвырнул бьющееся в истерике тело в коридор. Стоны затихли внутри разгромленной школы.
Попов отсутствовал недолго и привел в кабинет сразу троих. Руки у всех связаны за спиной, на ноги накинуты петли, позволяющие делать мелкие частые шажки. М-м-м, особо опасные. Первый – мужик в годах, с окладистой бородищей, изъеденным оспой лицом и убийственным взглядом глубоко запавших, остро чернеющих глаз. С ним двое: здоровяк с круглым удивленным лицом и небритый парень, ряженный в затертые галифе и румынский мундир. Все трое неуловимо похожи.
– Яковлевы? – догадался Зотов.
– Ну, – хмуро глянул старший.
– Председателя Титова вы убивали?
Они замялись, переглядываясь и тихонько ворча.
– Невиновные мы, – прогудел самый молодой, здоровенный не по годам парниша с бычьей шеей. – Че он под руку сунулся? Мы свое забирали, а он хай поднял, за наган хватался, грозился стрелять. Я его и успокоил. Хлипкий оказался председателишка, два раза вдарил ему, он и с копыт. Кровью начал харкать.
– А на вилы сам председатель упал? – вставил свои пять копеек Попов.
– Я приколол, – буркнул мужик в румынском мундире. – Он помирать взялся, мучился дюже, а зачем человеку така поганая смерть? Ну я и помог.
– Благодетель, значит. А «свое забирали» – это как понимать? – спросил Зотов.
– А чего в колхоз сдали в тридцатом, то и забрали, – с вызовом ответил Яковлев-старший. – Нам чужого не надо. Не пропадать же добру.
– Понятно, воровали свое, убивать не хотели, все как-то по случайности вышло. – Зотов переглянулся с Решетовым. Капитан многозначительно смежил веки. Зотов вывел три черных креста и велел Попову:
– Уводи.
– В расход, да? – Яковлев старший задержался в дверях. – Меня стреляйте, детей пощадите. Это я их на душегубство подбил, с меня и спрос.
– Степень вины это не меняет.
– Р-рагх, – зарычал Яковлев-младший, саданул Попова каменным плечом и бросился к Зотову со скоростью, позволенной стянутыми ногами. Наперерез прыгнул Решетов и сбил нападавшего ударом автомата в висок. Парень осел на пол. В тишине веско щелкнул затвор, Решетов направил ствол на родственничков и тихо сказал:
– Кто дернется, завалю. К стене. – И обидчиво бросил Зотову: – Мог бы испугаться для виду.
– А я был уверен в тебе.
– Ну-ну.
Яковлевы отшатнулись, младший стонал и возился в ногах, брызжа кровью из рассеченной башки. Попов, перелетевший через весь кабинет, выпутался из плена опрокинутых стульев, лицо перекосилось от злости. Он подскочил и принялся остервенело пинать лежащего. Тот вздрагивал от ударов и натужно хрипел.
– Хватит, – приказал Зотов.
– Герой ты, герой. – Решетов вклинился между ними. – Отдохни.
– Тварь. – Попов сплюнул, яростная краснота спала со щек. – Я не ожидал!
– Мы догадались, – поморщился Зотов. – Вызывай конвойных и уводи. Запереть по отдельности.
– Сам справлюсь, – расхорохорился Попов и заорал: – Встать, падаль, встать, я сказал! На выход!
Яковлев-младший с трудом поднялся, волосы слиплись, лицо заплыло, неизменным остался ненавидящий звериный взгляд.
– Двигайте, суки! – Попов прикладом погнал их из кабинета.
– Лихие ребята, люблю таких. – Решетов завалился обратно на диван. – Хоть и сволочи.
– Сволочи всегда симпатию вызывают, мы видим в них себя, – предположил Зотов.
– Да пошел ты, – фыркнул капитан, закидывая грязные сапожищи на мягкую боковину.
Следующим Попов приволок тщедушного мужичка с седой бороденкой, угодливым морщинистым личиком и крысиной повадкой.
– Представьтесь, – попросил Зотов.
– Неплюев я. – Мужичок шмыгнул простуженным носом.
– Данил Михайлович?
– Он самый. – Неплюев забегал глазами.
– В начале войны распространяли пораженческие настроения?
– Ну было, – признался Неплюев, не зная, куда деть черные, раздавленные работой ладони. – Сумневался в победе, от силы немецкой в оторопь впал. По-суседски рядили. А кто не рядил? Нету таких. Которые горлопанили, мол, погоним германца к зиме, так те первые деру дали или к немцу на службу пошли. – Он мазнул взглядом Попова.
– Продукты немцам сдавали?
– А кто не сдавал? – резонно возразил Неплюев. – Всю деревню за жабры хватайте – признаются.
– Ты, гад, добровольно сдавал, – напомнил Попов.
– Приказ новой власти был? Был. Я человек законопослушный, налоги завсегда вовремя плачивал, положенную норму отдал – и к стороне, а кто артачился, у тех силой отобрали все подчистую, детишки зимой с голоду пухли. Оно мне надо?
– Врагу пособничал, – озлобился Попов.
– А ты не пособничал? – не повел ухом Неплюев. – Я порося свел, десять пудов пшаницы снес, а ты с немцами за одним столом водку пил. Я теперь враг, а ты, значит, герой? Хорошее дело.
