– Лошадь?.. Она у Ладо, – я почувствовал, как краска заливает мое лицо. – Отец недавно ему одалживал. Ему надо было что-то там перевезти.
– Хм, интересно, интересно… – Милон оперся рукой на подбородок, несколько секунд что-то думал, почесывая остатки волос, обрамлявших лысину, – а разве Ладо не был в ссоре с твоим отцом? Понимаешь, многим кажется, что Милон сидит здесь, в своем большом уютном доме, да и глазом не ведет о том, что происходит в округе. Но поверь, у Милона везде есть уши! На то он и староста. Мне положено обо всем знать. Так, что же ты скажешь на это?
– Они потом помирились, – не моргнув, соврал я, и глаза Милона сцепились с моими.
– Помирились? Ну что ж, хорошо, хорошо. Все мы, бывает, ссоримся и миримся. Кхм, кхм, – притворно закашлял он, раздумывая следующий удар: я давно понял, что он не верил мне ни на каплю. – А где сам старик Бахмен? Его что-то давно не видно.
– Бахмен? Он приболел немного. Из дома не выходит, я присматриваю за ним.
– Вот как? Хорошо, что ты сказал, – расплылся он в улыбке, – надо бы его проведать, авось, помочь чем-нибудь. Все-таки он старик, один-одинешенек. А стариков нужно уважать. Старость-то всех нас ждет, если повезет дожить. Сегодня или завтра загляну к нему. Я, как понимаю, ты теперь у него будешь жить?
«Ах ты, старый козел! – со злостью подумал я. – Никто в гости к Бахмену уже несколько лет не заглядывал. Всем все равно было жив он или помер там, возле холмов. Никому из односельчан, кроме моей семьи, и дела не было, когда ветром сорвало крышу его дома, когда все его припасы на зиму завалило в погребе. Всем было все равно, а теперь…»
– Да, я пока у него буду жить, – медленно, сквозь зубы ответил я.
– Ну, это хорошо! А то куда тебя девать с хозяйством сейчас? У тебя же тетка есть, кажись? Это пока мы весточку пошлем, сколько времени пройдет… Надо, чтобы она сюда приехала, все-таки наследство у нее как-никак хорошее. Такое стадо на дороге не валяется. Вот живет человек себе и духом не чает, что раз, все наследники померли, и денежка к карману прибилась.
– Это несправедливо, – с вызовом сказал я, глядя в круглое, лоснившееся от жира лицо Милона. – Это стадо – мое наследство. Я помогал выращивать их, каждый день пас в любую погоду, и теперь их заберет какая-то родственница, которую я один раз в жизни видел?
– Дорогой мой, понимаю твое негодование, это несправедливо. В жизни много несправедливости, но таков закон. Ты подросток и не имеешь права распоряжаться имуществом отца, пока не станешь совершеннолетним. Потом, конечно, ты сможешь вытребовать у своей тетки часть каких-то денег, но, как правило, до той поры уже нет никаких и денег. Такова непростая участь сироты. Но это все потом, давай снова вернемся к нынешней ситуации. Понимаешь, вот что-то все здесь никак не состыковывается. Я многое повидал на своем веку и хорошо чувствую, где есть ложь, а где правда, – Милон встал из-за стола и начал степенно вышагивать по комнате. – Ты пойми меня правильно. Я занимаю должность старосты и должен знать обо всем, что происходит здесь. Я вырос в Холмах, и здесь все мне дорого. Мы должны почитать наши уклады, охранять наш покой и веру. Мы живем в самобытном месте. И все происходящее здесь касается меня в первую очередь. Знаешь, мы чем-то с тобой похожи, за исключением одного – мне повезло родиться первым в моей семье. Если бы не моя счастливая звезда, у меня не было бы этого дома, я не стал бы почетным жителем, не занимал бы такую должность, я был бы как… ты, – он остановился и впился в меня глазами. – Кто знает, может быть, я, обладая острым умом и жаждой знаний, возненавидел бы своего отца, который определил бы меня в лесорубы, в чистильщики конюшен или в пастухи. Может быть, я сговорился бы с каким-нибудь ушлым цыганом, пообещал бы ему что-нибудь от хозяйства своего отца, лошадь или пару брюхатых овец, и подсыпал бы ему яду, какой-нибудь ядовитый корешок, про который случайно обмолвился мой старый друг. Ну а там, где мертвый отец, там и все остальные. А потом… потом я бы просто поджег дом. Кто знает, кто знает, чтобы я сделал, если бы у меня была такая незавидная судьба как у тебя. И я хочу тебе сказать, – Милон вкрадчиво приложил пухлую руку к груди, – ты не первый, кто так поступил. Жил у нас один мальчик…
– Да что вы себе позволяете? – возмутился я, вскочив со стула. – Вы утверждаете, что я убил свою семью и поджег дом? Как вы можете так говорить?
– Тише, тише, успокойся. Я не утверждаю, я просто предполагаю. Строю гипотезу. Если бы ты был грамотным, ты, конечно, бы знал, что это такое.
– Вы не строите никаких там этих… гипотез, вы обвиняете меня без доказательств, что я убил своих родных!
– А вот насчет доказательств, ты это поспешил, – его голос был мягким и елейным, как у молодого священника из нашей церкви. – Есть у меня кое-какие доказательства. И полицмейстеру очень интересно будет их услышать. И тогда мальчик, дело для тебя обернется очень плохо, если ты, конечно, не пойдешь на сделку и сам во всем не признаешься. А еще хуже дело будет для твоего сообщника цыгана и его цыганят.
