Она даже не посмотрела на меня, а только сильнее склонила голову, повязанную ситцевым платком.
– Сойка, ну ладно, я переборщил с обидой. Давай помиримся, а?
Уголки ее губ дернулись и чуть поползли вверх.
– Ну же, давай уже будем дружить? Мне скучно без тебя.
Она уже вовсю улыбалась, но все также не поднимала голову и толстым слоем срезала кожуру.
– Ну, что скажешь, мир? – она не поддавалась, скалила зубы и молчала. – Ну, да я знаю, ты сто раз просила прощение, а я не хотел с тобой разговаривать. Да, я говорил, что никогда больше с тобой не буду дружить. Ну, ладно, давай уже забудем эту глупую ссору, завтра же Рождество. Что ты хочешь в качестве подарка?
Наконец она подняла голову, задорно посмотрела на меня и без тени смущения произнесла:
– Я хочу поцелуй.
– Ээ, что это за подарок такой?
– Это обычный хороший подарок.
– Ну, давай я сейчас тебя чмокну, пока Ясинька не видит, подставляй щеку.
– Нет, я хочу поцелуй в губы. И точка.
– Но мы же с тобой друзья. Друзья не целуются в губы! – отчаянно попытался я вразумить ее.
– Ты спросил, чего я хочу? Я сказала. Поцелуй и все. Не хочешь дарить подарок, значит, никакой дружбы.
– Чего вы там болтаете и ничего не делаете, а? – прикрикнула на нас кухарка, заглянула в кастрюлю и завопила: – Это кто так почистил картошку? – она достала обкорнанную картофелину с островками кожуры. – Вы хотите, чтобы меня удар хватил? Тут дел до самого утра, мне уже пирог нужно ставить, а они милуются и шушукаются! Ты посмотри на нее, вся раскраснелась, друг сердешный пришел! Так, а ну, давай иди отсюда! – махнула она рукой, прогоняя меня. – Хватит, напомогался уже! Иди-иди, чего стал?
На следующий день снег, наконец, закончил валить, и к дому, перекатываясь с трудом, как большие снежные шары, начали прибывать гости. Некоторые из-за сильного снегопада не смогли приехать, так что еды потребовалось меньше, чем было приготовлено, что страшно разозлило кухарку. Я надел заранее пошитый по мне костюм, и предстал в самом лучшем свете как подопечный Милона. Сойка разносила и подвала еду на стол, и она была чрезвычайно хороша в своем белоснежном переднике и праздничном платье. Она то и дело бросала на меня многозначительные взгляды, улыбалась и, проходя мимо, исподтишка щипала.
Вечером, когда гости разбрелись, а не некоторые, оставшиеся на ночлег, улеглись дремать после обильного ужина, я направился в дальнюю пристройку дома, где находились комнаты прислуги. Я помнил про «подарок» и обреченно, на ватных ногах, двинулся к комнате Сойки. Постучал в дверь, и она тут же распахнулась, будто от ветра. Передо мной, в вышитой ночной сорочке, с длинными распущенными волосами, похожая на русалку, стояла, горделиво задрав подбородок и изогнув тонкие брови, Сойка. Она смотрела на меня с лукавым прищуром, словно вопрошала: «Чего изволите?»
– Ой, я не знал, что ты уже спать собираешься. Думал, ты еще одета. Я тогда потом зайду.
– Когда потом? – грозно спросила она. – Потом будет поздно. Рождество сегодня заканчивается.
– А, ну тогда да.
– Проходи.
– А тебе ничего не будет, что я здесь? Ну, может, поругают…
– Глупости не неси. Никому дела нет. Ясинька наябедничать может, но она уже давно от усталости дрыхнет в своей комнате. Ну, зачем пришел?
– Ну я это… то самое.
– Что, то самое?
– Ну, подарок.
– Ну, давай свой подарок, – она невозмутимо уставилась на меня своими коварными, зелеными глазами. – Я жду.
В тот момент мое сердце устроило бешеную пляску сродни пьяному мужику в кабаке. Мои ладони так вспотели, что мне казалось, из них льется вода, как из дырявого корыта. Я все стоял и не двигался, и только змеиные Сойкины глаза плыли в тумане передо мной и шептали, как эхо в горах: «Я ждууууу.... ждууу…
Не выдержав нахлынувшего на меня ужаса, я резко схватил ее голову, раскрыл рот, словно хотел откусить большой кусок, и, успев заметить ее распахнутые от ужаса глаза, впился губами в лицо. Мой рот, помимо ее губ, захватил еще и нос, и она, с отвращением отпихнув меня, возмущенно завизжала:
– Это омерзительно! Ты что, никогда не видел, как целуются люди?
Я сокрушенно покачал головой.
– Эх, ты! Вот, как это надо делать! – она притянула меня за рубашку, и ее сомкнутые губы мягко коснулись моих, она на секунду задержалась и отстранилась. – Вот так вот надо. Ох, уж и подарочек получился. Мне теперь кошмары будут сниться, – она вытолкала меня прочь и недовольно захлопнула дверь.
В тот момент я понял: поцелуи – это не мое. И клятвенно пообещал себе, никогда, ни при каких обстоятельствах не ввязываться больше в это гиблое дело.
Малый приехал только через сутки. Занимаясь арифметикой, я заметил в окне его суровую медвежью фигуру, закутанную в огромный овечий тулуп, выходящую из кабинета Милона. Он увидел меня и устало кивнул. С нетерпением дождавшись вечера, я побежал к его дому.
– Письма нет, – сказал он, разводя руками.
– Как нет?
