– Разве я разрушил твою жизнь? – удивился старик. – Герман, ты слышал? Я разрушил его жизнь! Аха-ха! Весельчак ты, Иларий. Разве ты сейчас находился бы здесь, если бы не я? Не лукавь, прекрати этот цирк и признайся сам себе, что благодаря мне, твоя жизнь стала той, о которой ты и мечтал. Признайся, что ты рад тому, что случилось. Где бы ты сейчас был? Хочешь, я расскажу, каким было бы твое будущее? И можешь не сомневаться, я знаю его. Итак, ты продолжаешь пасти овец изо дня в день, живешь на своем затхлом, сыром чердаке и наблюдаешь за счастливой жизнью брата. Вроде все идет неплохо, да только твоя мать умирает через год от чахотки. В твоем отце кипит злоба, и как только барьер виде твоей печальной матери исчезает, вся его жестокость усиливается и без остатка выплескивается на тебя. Надо ли говорить, что он тебя ненавидел? В этом нет ничего удивительного, так бывает. Многие родители, дети, братья и сестры ненавидят друг друга… Продолжим, ты остаешься с отцом и братом, который, кстати, тоже не пылает к тебе любовью, и он, стащив деньги у отца, покидает ваш тоскливый угол. Он сбегает, потому что ему осточертела его жизнь в холмах. И ты остаешься один на один с отцом, обезумевшим от предательства любимого сына. Ты остаешься с монстром. Да, да, твой отец был монстром. Жизнь только совсем чуть-чуть его подтолкнула, чтобы его спрятанная сущность выползла наружу, как подземное гигантское существо, пожирающее все вокруг. Тебе уже страшно? Я думаю, да. Только вообрази свою безысходность и отчаяние. Твой отец в приступах неконтролируемого гнева начинает избивать тебя. Ты все чаще убегаешь к Бахмену, но однажды отец забивает несчастного старика, стремившегося защитить тебя. Ты ищешь помощи у грузина, но у него столько своих забот и детей, что ему не до тебя, тем более, твой отец грозит ему, что переломает ноги его детям, если он вздумает вмешаться. Что остается ему? Правильно, он бежит. Бежит в очередной раз с плохого места, где вся его семья в очередной раз не находит себе счастливого приюта. И несчастный грузин догадывается, но боится себе признаться, что в этом виноват только он. Ведь на нем лежит страшный груз вины. Вернемся к тебе. Твой отец будет избивать тебя до тех пор, пока однажды ты в возрасте пятнадцати лет, не выбежишь в холмы, пытаясь спастись от него. И там, в холмах, лежа на траве, ты начнешь выплевывать свои отбитые легкие и захлебнешься от крови… Вот такая тебе предназначалась жизнь, Иларий. Не радужная, да?
Он, не отрываясь, наблюдал за моим лицом, а я еле сдерживал себя, чтобы не убежать прочь: слишком ярко я представил картину, описанную им, и самым страшным было то, что я верил ему: он не лгал. Какой-то холодный ветер пробрался под мою одежду, и меня охватила мелкая дрожь. К горлу подступила тошнота.
– Кстати, ты помнишь ту девочку, Марию? – он выжидающе посмотрел на меня. – Наверное, тебе будет интересно узнать, что же ее ожидало? У нее все проще, чем у тебя: она не доживает и до пятнадцати, и даже до Рождества того года. Ее в пьяном бешенстве забивают до смерти отец с мачехой за то, что она так и не смогла успокоить своих братишек, которые, зная, как достанется сестре, специально разбудили родителей. Забавно, да? До чего жестокими бывают люди. Но, – он поднял свой крючковатый палец вверх, – как ты знаешь, ее спас твой брат, – он замолчал, добродушно улыбаясь, будто только что рассказал забавную историю. – Так и подумай, Иларий, неужели, зная все это, ты считаешь, что я злее и хуже, чем люди? – он встал из-за стола. – Мне пора, я уже и так засиделся. Скоро у меня будет работа, обожаю ее, – он подмигнул мне и вышел из столовой, которая вновь будто ожила, наполнившись шумом столовых приборов, звоном бокалов, запахом еды, движением жующих челюстей и шуршанием салфеток.
Какое-то время я пребывал в оцепенении.
– Иларий, что с тобой? Ты плачешь? – спросила Лана, трогая меня за руку.
– А? Плачу? – я коснулся онемевшей щеки, и она была мокрая: по моим щекам стекали слезы. – Ерунда, что-то взгрустнулось… Он ушел?
– Кто ушел?
– Дядюшка Кир.
– Дядюшка Кир? О чем ты говоришь? – она непонимающе посмотрела на меня.
– Ваш родственник, дядюшка Кир, он только что сидел рядом с тобой.
Лана посмотрела на пустой стул, потом на брата.
– Герман здесь рядом с нами кто-то сидел?
Он отрицательно покачал головой.
– Что? Ты же видел его? – воскликнул я.
– Нет, я никого не видел, – он вспыхнул и спешно вышел из столовой.
– Да, что с тобой, Иларий? Ты бредишь? Ты такой странный! – возмутилась Лана.
– Да, наверное, я странный, – внезапно на меня обрушилось вселенское безразличие. Все вокруг стало бессмысленным и глупым. – Мне нужно выйти, я страшно хочу есть.
– Это видно, – хмыкнула она и, сообщив всем, что мы хотим покинуть обед, чтобы побеседовать наедине, легонько подхватила меня под локоть, и мы вышли из столовой.
По пути на кухню мы увидели Германа, выходящего из комнаты. Он тоже нас заметил и попытался скрыться, но я окрикнул его:
– Герман, подожди! Мне нужно с тобой поговорить, это серьезно!
