Подплывая туда, я с ужасом увидел, что над головой ребенка возникло что-то большое, похожее на огромное весло, и оно со всей мощью опустилось на ее голову. Девочка хрипнула и погрузилась в воду. Потом опять удар, весло опускалось на ее голову с беспощадностью, вызывая всплески и водоворот, пока девочка не затихла, исчезнув в черной толще воды.
Недолго пребывая в оцепенении от ужаса, я почувствовал, как кто-то схватил мою ногу и потянул вниз. И в который раз я порадовался, что умер: Мертвая девочка в белом праздничном платье, с раздробленной головой, держалась за мою ногу и тащила на дно. Она улыбалась окровавленной улыбкой и шептала: «Тебе понравится там. Мы будем играть вместе». Но тут какая-то могучая рука схватила меня за шиворот и как хлипкого котенка, вырвав из цепких рук девочки, вытащила на поверхность.
— Вставай Иларий, вставай, пора, — открыв глаза, я увидел, что снова был в доме. Освещенный лунным светом на кровати, рядом со мной, сидел Бахмен.
— Бахмен, это ты?
— Да, это я. Все хорошо. Ты побродил неплохо. Пора возвращаться.
— Но где я был? Что это все значит?
— Это тебе придется узнать. Мне пришлось вернуть тебя обратно, иначе было бы поздно.
— Бахмен, ты спас меня.
— Нет, пока еще не спас. Я не могу тебя спасти. Только ты сам. Держись, мой мальчик.
15.
Яркий луч солнца вонзался в мои глаза раскаленным острием. Мне понадобилась неимоверная сила, чтобы разлепить веки. Передо мной было окно, в котором вовсю разгоралось солнце, деревянная лавка, старая каменная печь, обсыпавшаяся в некоторых местах, грубо сколоченная дверь. По всей видимости, я был жив, но чтобы это осознать, мне пришлось несколько минут, не моргая, смотреть вперед. Любое движение глаз причиняло мне боль. Тело тряслось так сильно, словно я был в тяжелом эпилептическом припадке. И я снова чувствовал холод, я замерз, но с кровати подняться не мог: руки и ноги не слушались меня, будто они больше мне не принадлежали. Дернулась рука — двигается. Худые ноги прилипли одна к другой и онемели. Мне казалось, что я дернусь и, наконец, встану, но я все никак не мог. Иногда тяжелые веки снова закрывались, и я засыпал, не осознавая того. Мне казалось, что я бродил, топил печь, пил воду с большим наслаждением. Сначала одну кружку, потом вторую, я все пил и никак не мог напиться. Надел теплый бушлат Бахмена, и мне стало очень тепло.
— Тут-тук-тук, солнце давно стоит, а хозяин все еще спит. Вставай! — гаркнул мерзкий голос. — Тебя что, не учили гостей встречать?
Я вернулся к осознанию того, что все это время я еще спал.
— Ну и бедлам здесь. Да и холодина какая! Где Бахмен, а? Прибили лопатой и закопали беднягу? Ну, чего ты молчишь и смотришь на меня одним глазом? Вставай! Я сюда не шутки пришел шутить, — Милон подскочил ко мне и с силой отлепил от лавки, как прилипшую ко льду дохлую тушу барана. — Ого! Да ты выглядишь так же отвратительно, как и моя бабка перед смертью! Да и жаром от тебя веет сильнее, чем от котла с грешниками в аду. Знатно же ты захирел. Что? Ты что-то хочешь? Не могу понять…
— Воды, — мне удалось разлепить слипшиеся, запеченные губы.
— Эй, Малый, зачерпни-ка в колодце воды, — приказал он высоченному детине, с интересом заглядывающему в дом.
Когда Милон поднес к моим губам кружку с ледяной водой, я жадностью глотнул, и вода обожгла мои воспаленные гланды.
— Еще воды?
Я кивнул.
