Слезы редкими мелкими бусинами стекали по ее щекам, и ее глаза казались мне тогда навечно застывшими.
— Мы были в приюте, — начала она, слегка покачиваясь из стороны в сторону, — когда это произошло. Мне было семнадцать: это был мой последний год там. В приюте были разные здания для мальчиков и для девочек, но там был один общий двор и заваленная всяким мусором площадка за зданиями. Там прятались, играли, и также там курили, били малышню и творили все мерзости, на которые только способны дети. Дарко и Леон, мои братья близнецы, были в одном приюте со мной. Они были там главарями: крепкие, сильные, как отец, и такие же жестокие. Несмотря на свою юную оболочку, это были два взрослых монстра, быстро осознавшие свою силу. Они постоянно над кем-то издевались, запугивали, чтобы дети молчали, обещая устроить сладкую жизнь. Хотя можно было никого и не запугивать, воспитателям и так было все равно на нас, даже если бы всех нас и перерезали там. Они всегда говорили, что нас слишком много. И если кто-то помрет, то так будет лучше: освободится место для следующих детей, потому что нас, нищих сирот, слишком много в этом мире, и всех невозможно прокормить.
Меня братья не трогали, потому что не могли, а я, пользуясь своей способностью, постоянно спасала очередную их жертву. Они слушались меня и не понимали, почему выполняют мои указания, и страшно злились, их просто распирало от ненависти ко мне. Однажды я увидела, как близнецы потащили на заднюю площадку одного мальчика. Тот мальчик был тихий, забитый и никому ничего плохого не делал. Он просто заикался, и у него были странные зубы, торчавшие вперед. Этого было достаточно, чтобы он постоянно жил в страхе. Когда я туда пришла, они уже творили мерзости. Я не хочу говорить, что они делали. Это было чудовищно. Они тогда отпустили его, но вскоре этого мальчика нашли лежащим на заднем дворе, голым и избитым. Все знали, кто это мог сделать, но все боялись говорить. Только я сказала, что это были мои братья, я говорила, что они опасны, что их нужно изолировать, но директор приюта сказал мне заткнуться, а иначе он переведет меня в самый страшный интернат для психически больных детей, откуда просто невозможно было вернуться в здравом уме. Но даже это меня не испугало: я орала и требовала, чтобы братьев вышвырнули из интерната, так как они монстры. Меня заперли на две недели в карцере, чтобы я пришла в чувство. В тот же день, когда я вышла и мне позволили выйти во двор, кто-то из детей подбежал ко мне и сказал, что один из моих братьев забрал котенка, недавно приблудившегося к интернату, и понес его на задний двор. Я побежала туда, и там был Леон. Котенок жалобно кричал, а у меня просто помутнело в голове. Это было наваждением. Я приказала брату отпустить животное и подойти к огромной жестяной бочке, которая тогда была доверху наполнена дождевой водой. Я сказала, чтобы он опустил туда свою голову. До сих пор помню его ошеломленное лицо, как он посмотрел на меня, как испуганно начал мотать головой, понимая, что я не шучу. А я сказала ему: «Засунь в воду свою гнилую, протухшую голову и держи ее там, пока не сдохнешь!».
И он сделал это. Я видела, как трепыхалось его тело, будто его било током. Оно было таким беспомощным, и мне тогда нравилось, как оно трепещется, будто гадливое насекомое, попавшее под банку. Я тогда только и шептала: «Умри, умри, умри». Когда Леон затих, я обернулась и увидела Дарко. Не знаю, что он слышал и видел, я знаю, только одно, если бы он помешал мне, я бы и его убила. Мне кажется, он это понял и испугался за свою ничтожную жизнь, так как сразу убежал. Когда все узнали, что Леон так нелепо погиб, у всех детей был настоящий праздник. А Дарко затих, больше он ни над кем не издевался, он дожидался, когда я покину интернат. В мой последний день, когда я собиралась уходить, ко мне подошел один мальчик и отдал записку. В ней было написано: «Когда-нибудь я убью тебя». Конечно, я сразу поняла, что это был Дарко.
Когда я уже работала в своем интернате, туда по распределению попал Фима, младший брат. Он, конечно, тоже не был ангелом: воровал, обманывал, дрался, но в нем не было этой лютой злобы и желания причинять боль другим. Фима мне рассказал, что Дарко все-таки отправили в колонию для несовершеннолетних. Там он кого-то убил, и оттуда его уже отправили в тюрьму. Все остальное ты уже знаешь, — она подняла на меня глаза, в которых читалось ожидание приговора. — Дарко вернулся, чтобы мстить мне, а у меня нет больше над ним власти. Я боюсь, что он уже нашел меня. Боюсь, что он что-то сделал с Алей, чтобы отомстить мне. Боже, Иларий, знаешь, о чем я жалею? Что не убила тогда и Дарко, когда была возможность! Я бы избавила этот мир хотя бы от еще одного подонка. И что ты скажешь на это? Смотри, какая я! Я чудовище! Ты боишься меня? Ведь я убила своего брата и нисколько об этом не жалею, и убила бы еще одного, если у меня была бы такая возможность! — она была в исступлении.
