И тут мы услышали звонок. Переглянулись. Снова раздался глухой трезвон.
Аверьянов, выругавшись, побежал в зимовье. Вскоре послышался его голос.
– Да! Аверьянов… У нас происшествие! Происшествие… Несчастье!
Мы заглянули в зимовье. Аверьянов объяснял, что у нас произошло. Потом положил трубку, посмотрел на нас.
– Проверка связи… Мишка нашел обрыв, соединил… Я говорю – человек. Сейчас будут соображать там.
Он достал трясущимися руками папиросы, прикурил.
Через некоторое время телефон затрещал. Аверьянов схватил трубку. С ним говорил главный лесничий, директор был в командировке. Поселок запросил санрейс и катер. Францевич сейчас выйдет к нам.
– Несите его сюда, – велел Аверьянов. – Будем ждать.
Валерка посмотрел на него.
– Где? Здесь?
– В…! – выругался лесничий.
– Но сколько он будет плыть? – спросил я.
– Плавает говно в бочке, – ответил Аверьянов. – Францевич – ходит.
Мы занесли Романа на носилках в зимовье и поставили их между нар.
Роман издавал скрежещущие стоны, жмурил глаза и широко распахивал, безумно озирался. Брезент, на который мы его положили, медленно намокал, густые капли срывались на пол. Мы с Валеркой вышли. Курить не хотелось. Нас тошнило.
– Вы че, думаете, пёхом с носилками быстрее? – спросил Аверьянов, выходя следом. В углу рта он держал новую папиросу, щурил глаз от дыма, вторым яростно буравил нас.
– Ну, четырнадцать километров, – сказал я. – Человек в час делает пять.
Аверьянов заругался. Стукнул пальцем мне по башке.
– Заткнись, профессор! – Он даже не мог дальше говорить, жевал мундштук папиросы, пыхал дымом, глотая его. – А снег? А носилки? В нем не меньше восьмидесяти кэгэ. И на тропе, думаешь, всюду развернешься? А завалы могут быть?
Мы прятались от ветра за домом. Байкал ревел и грохотал, летел снег. Тайга была чисто-белой, пухлой, как на поздравительной открытке. В волнах стоял катер, прочно, неколебимо. Мы перетащили вещи из лодки обратно в зимовье. С утра мы ничего не ели, но голода не испытывали. Из зимовья доносился скрежет и рык Романа.
Под носилками уже натекла черная лужица.
– Изойдет, – сказал Валерка.
Аверьянов уселся за телефон, начал крутить ручку. Ему тут же ответили. Он объяснил, в чем дело, попросил позвать к телефону фельдшера Могилевцеву. Сказали, что она уже вышла.
– Куда? – не понял Аверьянов.
– К вам.
Аверьянов посмотрел на часы, перевел взгляд на лежащего. Снял с себя шарф.
– Ладно… попробуем.
Мы придвинулись к носилкам. Я приподнял ногу, Роман дернулся и замолчал на несколько мгновений, кажется, он потерял сознание, но тут же пришел в себя и захрипел: «Иуды…» Аверьянов просунул шарф под ногу и туго перетянул ее выше коленки. Роман закричал в голос. Бледные, мы вышли снова под снег. Море было пустынно, ртутно вспенивалось, особенно громадные волны иногда напоминали движущиеся лодки, катера. Появятся здесь когда-нибудь люди? С лекарствами и бинтами и своими знаниями болезней, травм. Мы ежились от холода, переглядывались.
Часа в четыре к зимовью вышли поселковые ходоки: первым шагал Миша уже в гражданской одежде, с палкой в руке, за ним Могилевцева, закутанная в платок, в синей куртке, следом Пашка. Могилевцева с брезентовой сумкой на боку сразу прошла в зимовье. Пашка приостановился. Мы наскоро все пересказали ему. И он тоже шагнул за скрипучую дверь. Мишка, потоптавшись рядом с нами, достал бутылку. Это был спирт.
– На-ко, парни, хватани.
И я молча взял бутылку, приложился, закашлялся, зачерпнул снега и начал жевать. Моему примеру последовал и Валерка. Мальчакитов пить не стал, заткнул горло газетной пробкой и сунул бутылку за пазуху.
– А ему она сейчас уколет, – сказал Мальчакитов, кивая на дверь.
И действительно, через некоторое время скрежет стал глуше, реже – и вот уже мы слышали только стук гальки и плеск волн да вой ветра и не верили этой новой тишине.
Катер пришел утром. Но мы уже и сами собирались отчалить на лодке, волны поутихли. Романа с носилками подняли лебедкой из лодки, и катер потянул в поселок. С Романом уплыли Могилевцева и Пашка. А мы погрузились в лодку и двинулись следом, снова выпив злого бурятского спирта.
Байкал остановился не сразу. Появлялись забереги, откуда-то приносило льдины, залив наполняло сало – снежная каша и кристаллы льда, но утром солнце сияло на безмятежном море необыкновенного бирюзового цвета. Летняя вода – вокруг курчавилась, дымилась поземкой нешуточная зима. Потом море наполнилось кристаллами покрупнее, игольчатыми и круглыми, – шорохом. Мы слушали, узнав, как это называется, и в конце концов и вправду уловили тихие хриплые шелестящие вздохи. После этого начал всплывать донный лед и образовалась шуга. В конце концов море зачернело. Я сбил с лиственничного пирса сосульку, размахнулся и запустил ее. Раздался мелодичный звук, осколки сосульки заскользили по глади. Лед был еще молодой, гибкий. Байкал звенел, как струна.
