Одна камера – на стене с аквариумом – была направлена на туалеты и коридор к процедурным. Другая висела за стойкой регистратуры и снимала переднюю часть холла. Время на записях совпадало, камеры зафиксировали то, что происходило до начала драки. Изображение оказалось черно-белым, без звука, но было ясно, что конфликт начался раньше, чем мужчина с волосами, собранными в хвост, и ведром встал и повернулся к Арчи Дэйвику.
– Парень с ведром – это Кэл Бонковски.
Насколько Сэм помнил, дело запахло керосином сразу после того, как содержимое ведра выплеснулось на мужчину в кожаной куртке.
– Чувак в байкерских шмотках – Оджи Миллс.
Потасовка вспыхнула, как лесной пожар после засухи. Малейшее прикосновение выводило людей из себя, они пихали друг друга, лупили кулаками, пинали. Каждый норовил дать сдачи. Вскоре весь холл превратился в поле боя. Сэм смотрел, как они с Дином пытаются разнять дерущихся, пока не пролилась кровь. Но не успевали они разнять одних драчунов, как успевали сцепиться другие. Люди душили, молотили и пинали друг друга. Это было похоже на схватку регбистов.
– Что именно искать?
– Обрати внимание на тех, кто не сдается, – подсказал Грубер. – Некоторые не останавливаются, пока не рухнут без сознания или не окажутся в наручниках. Остальные вроде бы тоже охвачены безумием, но…
– Отступают при первой возможности.
– Достаточно одного хорошего удара, крепкого пинка или разбитого носа, – подтвердил Грубер, – и они решают, что с них достаточно. Я бы назвал это нормальным поведением. Все невероятно круты, пока не получат по морде. И тогда они начинают слышать голос разума.
– Это те, кто прячется за перевернутыми стульями и столами.
– Вы с Тенчем в центре мясорубки, – сказал Грубер. – Добровольно подвергаете себя опасности. Но мне кажется, что вы были слишком близко к центру событий, чтобы видеть, что происходит с остальными.
– Значит, одни продолжали драться, а другие решили прекратить, – задумчиво сказал Сэм, – Разумное решение. Ведь все они уже были ранены или больны.
– И заметь: те, кто продолжал драться, были в худшем состоянии, чем те, кто отступил, – сказал Грубер. – Бонковски перед заварушкой едва сдерживался, чтобы не пополнить ведро.
Сэм подумал: вероятно, этими людьми управляло то, что вселилось в жителей Мойера, однако Груберу он этого сказать не мог. Он прекрасно представлял себе, чем кончится дело, если заговорить об одержимости. Поэтому он спросил:
– Тут есть какая-то закономерность?
– Я составил список тех, кто продолжал драться, и тех, кто прекратил, – сказал Грубер. – Многих я знаю. Мойер – довольно маленький городок, и я стараюсь помнить всех его жителей. О незнакомцах я навел справки, пока ждал, когда можно будет поговорить с мистером Липосакция-Своими-Руками.
– Это окружная больница, – задумчиво проговорил Сэм. – И она расположена за пределами города?
– Да.
– А самые отчаянные драчуны – из Мойера, – догадался Сэм.
– Все до единого, – кивнул Грубер. – Некоторые из прекративших драться тоже из Мойера, но большинство отсюда, из Бейкерсбурга.
– Кто-нибудь за пределами Мойера терял сознание? – спросил Сэм.
– Я узнавал, – отозвался Грубер. – И нет, никто.
– Значит, что бы это ни было, оно предназначалось именно для жителей Мойера.
– Как это вообще возможно? – спросил Грубер. – Если обвести границы города, получится не идеальный круг и даже не квадрат. Скорее длинный прямоугольник, скошенный к востоку. Невозможно распылить отраву точно в центре и ограничить ее действие так, чтобы за пределы города ничего не попало.
Сэму показалось, что на записи он увидел что-то необычное, но нужно было проверить.
– Можешь показать еще раз?
– С самого начала?
Сэм кивнул. Грубер отмотал запись к первой стычке, и Сэм снова увидел, как подначки и угрозы, которыми перебрасывались Дэйвик и Бонковски, перерастают в драку. Однако на этот раз он наблюдал за теми, кто не останавливался, пока не потеряет сознание или пока их не скрутят другие.
Грубер наклонился к экрану.
– Что ты там увидел?
– Посмотри на них, когда они получают удар в лицо, тычок в спину или пинок в голень, – указал Сэм.
Грубер пригляделся и кивнул:
– У них выражение лица не меняется.
– Они уже были больны или ранены, когда все это началось, – пояснил Сэм, – но по ним не скажешь. Они дрались, не чувствуя боли.
– Ничего себе…
– Но потом, когда драка заканчивается, они начинают чувствовать боль, и старую, и новую. Морщатся, хватаются за бок, потирают ушибы и зажимают раны.
Сэм задумался: что, если то, что вселилось в жителей Мойера, отключает болевые рецепторы? И люди переживают происходящее с измененными настройками: с эмоциями, но без болевых ощущений. Таким образом
