Дина Борисовна услышала щелчок двери и подняла глаза.
— К вам можно? — Ливанская дождалась согласного кивка и вошла, прикрыв за собой дверь. — Извините, что беспокою, я могу прочитать описание операции?
— Патрисия, извините, я еще не заполняла карту, — заведующая отрицательно покачала головой и с сочувствием посмотрела на подчиненную.
Та пояснила:
— Хочу узнать, что случилось.
Она стояла прямая, как палка, с решительно расправленными плечами. Но, в конце концов, Вениаминовой было за пятьдесят, из них почти тридцать лет она проработала в хирургии, и человеческие трагедии проходили перед ее глазами каждый день. Она все понимала. Работая здесь, они забывали о том, что такое может случиться с каждым, и даже с кем-то из них.
Дина Борисовна пожала плечами:
— Я не знаю. Наверное, кто-то вызывал милицию, но я была в операционной.
— А что на операции?
— Шесть проникающих ножевых ранений в брюшную полость. Кровопотеря три с половиной литра. Перелили шесть. Удалена селезенка, частично — печень. Задета поджелудочная — дренирована. Обширная забрюшинная гематома. В нескольких местах ушит тонкий кишечник, значительно поврежден верхний отдел толстого. Была повреждена брыжейка, мне пришлось поставить колостому[1], — заведующая пожала плечами — Ливанская кивнула. — Мочевой пузырь поврежден, но не сильно.
Даже удивительно, как пациент все еще жил с такими ранениями. Должен был уже уйти: либо от кровопотери, либо от болевого шока.
Дина Борисовна косвенно подтвердила мысли Ливанской:
— Я не решилась проводить полную ревизию, под наркозом он давал две остановки, нужно было заканчивать.
Фактически, это неминуемо означало вторую операцию, но та понимающе кивнула.
— Можно? — в кабинет заведующей постучал и заглянул дежурный, молодая женщина поблагодарила и вышла.
Восемнадцатая городская больница. 06:30
Ливанская стояла и смотрела на грязное пятно на асфальте. Он все еще был темным от крови.
Бурная деятельность двух ребят из ментовского бобика и кислого сонного следователя не оставила на нем практически никаких следов. Бесперспективное дело не стоило их трудов. Всем хотелось спать, потому что нашли Андрея Гадетского только в первом часу ночи.
А перед этим он больше часа пролежал в пыльной грязи в луже собственной мочи и крови, у стены больницы, в которой работал, в ста метрах от своих коллег и друзей, от приемного покоя и лениво дремлющей ночной смены.
Никто не хватился его, когда он вышел из больницы в десять, никому не пришло в голову узнать, добрался ли он до дома. Парень не дежурил и не строил на эту ночь никаких планов — шел отсыпаться.
Ливанская делала операции дневных пациентов, которых привезла «скорая». Они шли конвейером и, выходя из блока, собиралась прикорнуть на пару часов в сестринской. Там ее и нагнал голос Макаровой, дежурной по хирургии: «А Дина Борисовна в операционной, вы не знали? Пять часов уже оперируют».
Она просто удивилась, с чего это вдруг ночью экстренная многочасовая операция, если она дежурит и точно знает, кого и когда привезли. Подумала — Слепов ухудшился.
В предрассветных сумерках Ливанская долго молча смотрела на черное пятно крови. Ничего необычного, ничего экстраординарного. Рутина. В дежурные ночи таких пациентов привозили по двое-трое. Просто впервые это был кто-то свой, один из них. А так — все как всегда. Шпана, гопота, наркоманы, мало ли. Наверное, подошли в полутьме, потребовали денег. А потом то ли Андрей что-то ответил, то ли начал задираться, и они разбежались, перед этим несколько раз глубоко ударив ножом в живот.
У Гадетского забрали триста рублей, бесполезную кредитку и пакет с грязным врачебным халатом.
[1]Колостома — это открытый конец ободочной кишки, выведенный на переднюю брюшную стенку и укрепленный там (пришитый хирургическими методами для выхода каловых масс и кишечных газов).
2 сентября 2015 года. Среда. Москва. Восемнадцатая городская больница. 04:40
— Я заходила к твоей Ивановой, сестрам про обезболивающее напомнила.
Яна нашла Сабирову у оперблока. Девушка в одиночестве сидела в полутемном холле, бездумно глядя в стену, под дверью с включенной надписью «НЕ ВХОДИТЬ!». В коридоре стояла гулкая тишина, только без конца трещала и мигала одна из трех ламп. Света они почти не давали, создавая мутный зыбкий полумрак. Изредка раздавались скрипы, шорохи, шарканье ног.
— Спасибо. Я забыла, — девушка тяжело вздохнула. Глаза у нее были покрасневшие и воспаленные. Та старушка — Иванова из шестой палаты — жаловалась на боль и просила укол, но Малика забыла.
Янка посомневалась, а потом все же присела рядом. В группе интернов Сабирову не любили. Она была молчаливая, нелюдимая и слишком исполнительная, чтобы нравиться окружающим. Но сейчас Яна ее пожалела. Дежурные хирурги разошлись и легли спать, сестры ночной смены, распивая чай, тихо разговаривали, обсуждая случившееся. Ливанская куда-то пропала, наверное, уехала домой. И только Сабирова в одиночку сидела под дверью операционной.
