— Да ладно тебе, не убивайся так, может, еще обойдется.
Янка сама уже поняла, что сказала глупость, но Сабирова, кажется, ее не особенно слушала, продолжая смотреть в стену и сжимать-разжимать кулаки.
Восемнадцатая городская клиническая больница. 09:23
— Вот вы где, — заведующая тихо приоткрыла дверь в палату.
Реанимация была в том же состоянии, что и вся больница. Закупленное за баснословные деньги оборудование заполняло старое, неудачно отремонтированное помещение. Датчики метались и зашкаливали, но это было делом рутинным — никто не обращал внимания. Сестры ходили меж коек, не переобуваясь, и разговаривали по сотовым. Их даже не одергивали, навести здесь порядок ни у кого не доходили руки. Да и кто захочет работать за такую зарплату? Поэтому в восемнадцатой, как и в большинстве российских больниц, не было ни порядка, ни ухода. Только бесполезная груда мониторов, на которые сейчас неотрывно смотрела Ливанская.
— Я вас искала. Вы давно здесь? — Дина Борисовна тихонько позвала ее от двери, видимо, решив, что в первый раз та ее не услышала.
— Два часа сорок три минуты, — флегматично ответила женщина, продолжая сидеть на корточках в паре метров от койки, не меняя позы и не спуская внимательного взгляда с датчиков, думая о чем-то своем.
Пожилая женщина едва слышно подошла, встав за спиной подчиненной:
— Девочка, послушайте совета старого человека: не считайте сейчас.
Вениаминова не могла не понимать, что та делает — считает минуты. Отмеряет послеоперационное время — проснется или не отойдет от шока.
— Идемте.
Ливанская почувствовала на своем плече мягкую, но властную, руку:
— Пойдемте в мой кабинет. У меня там хороший коньяк. Сейчас уже можно — сегодня больше не оперировать.
В этих словах послышался похоронный отголосок: случись что сейчас — кровотечение, тромб, эмболия — и можно не забирать в оперблок, сердце все равно не выдержит. Она медленно поднялась и молча пошла с заведующей.
Молодая женщина смотрела в одну точку. Она, не снимая кед, с ногами сидела в кресле, но Вениаминова не возражала.
Ливанская без интереса глотнула коньяк и проговорила:
— Я рада, что это были вы. Так не будет потом мыслей об упущенных шансах.
Заведующая на секунду оторвалась от заполнения журнала:
— Господи, Патрисия, да не хороните вы его раньше времени. Будьте оптимисткой.
Та, по-прежнему уставившись в стену, покачала головой:
— Я прагматик. Просто просчитываю вероятность, — сделала неторопливый глоток из пузатого бокала. — Процентов тринадцать-пятнадцать — как считаете?
Та на секунду задумалась, а потом согласно кивнула. И хотелось бы дать больше, но не дашь.
1
Восемнадцатая городская клиническая больница. 12:10
К обеду о ЧП в больнице знали все. Не то чтобы по коридорам прошлась такая уж волна сочувствия, но обсуждали случившееся и врачи, и сестры, и санитары. Те, кто знал пострадавшего близко, поднимались, звонили на этаж, интересовались, как дела. Внезапная смена врачебного халата на пижаму пациента пугала людей, страшнее всего было то, что в этот раз потерпевшим оказался один из них, из работников больницы. За годы, проведенные в отделении, у медперсонала выработалось стойкое чувство ложного иммунитета: казалось, это все там, за стенами корпуса, их такое никогда не коснется. Теперь каждый невольно представлял себя на месте «того интерна из общей хирургии», одновременно содрогаясь и радуясь: «Слава Богу, не со мной, пронесло», — и с жадным нездоровым любопытством вызнавая детали. Каждая мелкая трагическая подробность увеличивала чувство облегчения внутри и приятно щекотала нервы.
На этаже обстановка была тягостней, в основном, среди интернов и их кураторов. Как более сочувствующие и любопытные, девчонки бегали в реанимацию — узнать, не пришел ли в себя. Но до обеда никаких особых новостей оттуда не поступало.
Восемнадцатая городская клиническая больница. 12:42
— Дина Борисовна, — немолодая сестра, коротко стукнув, приоткрыла дверь и просунула голову в кабинет заведующей, — там из реанимации звонят, говорят, ваш пациент с ночной операции просыпается. Вы подниметесь?
Они просидели так несколько часов — уйти спать при подчиненной Дине Борисовне было неудобно. Хотя Ливанская, казалось, совсем не беспокоилась, дышала тихо и размеренно. За все это время она даже не сменила позы, продолжая сидеть и неотрывно смотреть в стену. Только изредка протягивала руку, чтобы долить коньяка в свой бокал. Трудно было сказать, о чем она думала: скорее всего, ждала вот этого.
Молодая женщина вскочила с кресла даже раньше, чем заведующая оперлась о подлокотники, чтобы подняться. Пузатый бокал упал на ковер, и остатки коньяка впитались в ворс, оставив темное грязное пятно.
Когда за Вениаминовой захлопнулась белая дверь стерильной зоны реанимации, Ливанская уже стояла, наклонившись к койке. Она напряженно опиралась о поручень и грубовато тормошила пациента, дергая за подбородок:
