– Это один из уроков, которые я усвоил в последнее время: если действительно хочешь что-то сказать, не делай этого в трипе. Иначе это обесценит разговор.
– А откуда ты знал про асфальт в Рейкьявике? – вдруг спросила она. – Ты бывал там?
– Нет, не довелось. Просто в детстве я писал какой-то дурацкий школьный доклад про Исландию. Это было, кажется, лет сто назад. Возможно, больше.
– Всегда мечтала увидеть Исландию, – Ада вздохнула. – Летом можно поймать прямой рейс. Но я уже столько лет собираюсь.
– Сейчас лето, – заметил я. – Ничто не мешает нам купить билеты.
– Не говори такого в трипе, – она усмехнулась.
– А что такого особенного в Исландии?
Она задумалась.
– Даже не знаю, с чего начать, – ее голос показался мне несколько обескураженным. – Раз уж ты знал даже про обогрев мостовых, то, наверное, знаешь и про вулканы, и про водопады, и про людей, которые совсем не похожи на нас, и говорят на языке, который не менялся тысячу лет. Может быть, все это не так уж и интересно; может, я романтизирую место, в котором никогда не была. Но я действительно хотела бы увидеть все своими глазами… и понадобится машина, и недели две отпуска, чтобы объехать остров… да, думаю, двух недель хватит…
Она все говорила и говорила, и тембр ее голоса вдруг стал таким убаюкивающим, а я был настолько размазан, что почувствовал, что начинаю погружаться в какую-то странную полудрему. И это могло быть чем угодно, только не сном – было невероятно, чтобы человек в подобном состоянии смог уснуть.
– …А как вышло, что ты вообще помнишь свой школьный доклад, который писал давным-давно, в детстве? – ее вопрос ненадолго вернул меня к реальности.
– Черт его знает… Часто замечал, что мозг сам запоминает всякое бесполезное говно. Зато на работе я по триста раз переспрашиваю вещи, за знание которых, предполагается, мне и должны платить.
Она тихо рассмеялась.
– Знаешь, если немного покопаться в памяти, и я вспомню пару работ, которые писала в выпускном классе.
– О чем они были?
– Ну, например, большое эссе о Мэрилин Монро.
– Мэрилин Монро… – протянул я, уже чувствуя, что снова проваливаюсь куда-то внутрь себя. – Печальная судьба. Грустно, что такая красивая женщина убила себя от одиночества.
Ада тяжело вздохнула.
– Мэрилин Монро не убивала себя, – сказала она. – Ее убили братья Кеннеди, чтобы она не рассказала всему миру, какие маленькие у них были члены.
На следующее утро, даже не проснувшись до конца, сквозь полудрему я почувствовал что-то неладное.
То, что я обнимал во сне – было чем угодно, только не Адой. И где-то в глубинах затуманенного сознания я сразу же понял, что случилось. Я понял это прежде, чем посмотрел на нее.
Ада лежала на боку с закрытыми глазами; кожа ее стала бледной, губы – черными, рот был приоткрыт.
Я медленно сел на кровати и отвернулся от нее. Не меньше получаса я провел там, вместе ней, бессмысленно глядя в одну точку за окном. Затем стал искать свой телефон.
Его нигде не было – я либо выронил его накануне, либо им поживился карманник. Ее телефон лежал на прикроватной тумбочке; сняв блок ее указательным пальцем, я набрал «112».
У Ады, как и у любой другой рейверши, было много друзей. Но ни один из них не потрудился прийти на ее похороны.
Вообще, похороны – довольно муторное мероприятие. И было не удивительно, что просветленные умы не захотели «негативить себя» путем их посещения.
Мне кажется, я обзвонил тогда человек тридцать. И, повесив трубку в последний раз, испытал удивительное ощущение: я был готов поклясться, что все это время говорил с одним и тем же человеком. А больше всего меня поразило то, что не пришла даже Вера. Они ведь были лучшими подругами.
Но зато появился Саша. Хотя они никогда не были особенно близки, но он сам позвонил мне, узнал дату и время – и пришел, в строгом черном костюме, тщательно выглаженной рубашке и совершенно трезвый.
Когда все закончилось, мы приехали в Смихов на такси. Саша предложил зайти к нему, но я почувствовал ужас при мысли, что опять увижу его вечно загаженную гостиную, с немытыми кальянами и следами дорожек на каждой ровной поверхности. И тогда мы отправились пешком куда-то на север, через Малу Страну – и дальше, в Голешовицы. Мы просто шли, куда глядели глаза, без всякой цели.
По дороге я рассказал ему, что накануне меня уволили. Рассчитали одним днем, заплатив за три месяца. И о том, какое облегчение я испытал, узнав, что скоро мне придется вернуться домой. Мы договорились, что не потеряем друг друга – но, кажется, оба в это не верили.
Мы все бродили и бродили по городу, разговаривая обо всякой пустопорожней ерунде, пока, наконец, не сделали круг и не вернулись обратно. У церкви Святого Николая мы попрощались, пожав друг другу руки, и разошлись в разные стороны.
– Знаешь, она действительно отличалась от других, – сказал он мне на прощание, ненадолго задержав мою руку в своей.
«Отличалась от других», – повторял я про себя, когда шагал домой вверх по Нерудова. И вдруг, неожиданно для себя самого, разрыдался.
