— Аллаха вспомнил?! Нет, Дагбек, теперь аллах не поможет тебе!.. Только черт!.. Только шайтан!.. Имей в виду, завтра на рассвете мы выезжаем навстречу гиясэддиновскому отряду!
— Хорошо, — согласился Дагбашев.
— С вечера позаботься о лошади, вели дать коню побольше овса! Дорога будет трудная. Учти это!
— Сделаю, Гашем.
— А после этого сразу же уедешь в Баку, отвезешь письмо. Проветришься там, покутишь. Денег я тебе отвалю…
Дагбашев немного приободрился.
— Тогда выпьем за нашу успешную дорогу! — предложил Субханвердизаде, беря в руки бутылку с остатками коньяка, поднял ее, посмотрел на свет: — Э, да здесь на донышке осталось! — Поднялся, достал из буфета еще одну бутылку и стакан для гостя, налил по полному стакану ему и себе, взял в руку свой, подмигнул Дагбашеву: — Ну, товарищ прокурор, за наши успехи!
Они выпили. Закусили яблоками, лежащими в тарелке на столе.
Несмотря на выпитое, Субханвердизаде почти не ощущал хмеля в голове. Однако настроение его заметно поднялось.
Повеселел от коньяка и Дагбашев. Он всегда хмелел быстро. Выпив, обычно становился говорливым и беспечным, любил похвастать.
— Ты был у Гюлейши? — спросил Гашем гостя.
— Был… — Дагбашев ухмыльнулся самодовольно. — На то она и Гюлейша!
— Когда был?
— Как ты и велел, вчера… Впрочем, я заглянул бы к ней и без твоей просьбы, Гашем… Или я не мужчина?!
— Ну и как, разговор у вас состоялся?
Дагбашев сально осклабился:
— Не только разговор, Гашем!.. Кое-что еще… Ты не ревнуешь?
Субханвердизаде не был расположен шутить. Одернул гостя:
— Перестань паясничать, Дагбек!.. Говори о деле! Что Гюлейша сказала тебе?
— Колеблется. Говорит: боюсь!
Субханвердизаде хлопнул ладонью по столу:
— Врет! Ничего она не боится! Деньги ей нужны, желтенькие!.. Плату требует вперед, вот что означает это ее «боюсь»!.. Такие, как она, ничего не боятся, Дагбек! Наоборот, сам шайтан обходит таких стороной — трусит!.. Уж я эту добренькую Гюлейшу знаю как облупленную!
— Еще бы! — хихикнул захмелевший Дагбашев. — Вы с ней давнишние дружки, Гашем. Говорят: старая дружба — не старый корабль: не тонет!.. Сознайся, Гашем, сладко ты с ней проводил время, когда она была помоложе!..
— Ну, перестань! — морщась, оборвал Гашем гостя. — Ближе к делу, Дагбек! Так как ты думаешь, поможет она нам?
— Думаю — да!
— Ты назвал ей Баладжаева?
— Все выложил напрямик, Гашем. Открыл ей карты… Хоть и не до конца. Твоего имени я ей не назвал.
— Правильно сделал! Ну, а дальше? Не тяни. Расскажи по порядку, как все было!
Дагбашев налил в свой стакан остатки коньяка из бутылки. Выпил. Начал рассказывать:
— Ну, пришел я к ней вчера, поздно уже было, часов десять… Детишки ее спят в другой комнате… То да се, сам понимаешь, выпили с ней, закусили, помиловались… После этого я и завел разговор. Сказал: «Надо, говорю, отправить к праотцам этого Баладжаева, он ведь тебе только помеха!» А она мне: «Ладно, говорит, не хитри! Не такой уж ты добросердечный, чтобы обо мне заботиться, знаю я тебя! Догадываюсь, говорит, кто тебя подослал ко мне с этим делом. Он и сам бы мог заглянуть, лично переговорить…» — Дагбашев пояснил: Это, Гашем, она на тебя намекала…
— Хитрая, стерва! — буркнул Субханвердизаде. — Дальше, дальше, Дагбек! Продолжай!..
— Я говорю ей: «Да что ты, голубка Гюлейша!.. Не выдумывай, чего нет… Ведь у нас, говорю, с тобой любовь, мы с тобой славно дружим, мне близки твои интересы, а обнимать и любить, говорю, как сама понимаешь, все-таки приятнее заведующую райздравотделом, а не какую-то там копеечную санитарку — выдвиженку в день Восьмого марта! Поэтому, говорю, я и думаю, что Беюк-киши Баладжаеву лучше уйти с твоей дороги. Сам он, конечно, не уберется… А момент, говорю, сейчас самый благоприятный. Все знают, что он болеет, даже в Баку известно… А раз, говорю, человек долго болеет, то ясно, он и умереть может в любой момент. И никто этому не удивится, никто никого ни в чем не заподозрит… Не упускай, говорю я ей, благоприятного момента, голубка Гюлейша!..»
— Ну, ну! — нетерпеливо бросил Субханвердизаде. — Что дальше?
— «Напои, говорю я ей, ошибочно своего начальничка каким-нибудь сильнодействующим хорошим лекарством. Пусть, к примеру, заснет, говорю, да так крепко, чтобы только ангелы могли его разбудить на том свете, дабы с рук на руки передать в распоряжение вечно юных и прекрасных гурий!.. И всем, говорю, будет хорошо: и тебе, Гюлейша, и нашему уважаемому Беюк-киши, и гуриям, которых наш опытный фельдшер и заврайздра-вом будет обнимать и любить».
— Короче! — перебил Субханвердизаде, теряя терпение. — К черту твое красноречие!.. Что она?.. Что Гюлейша?!
— «Боюсь, говорит, я, Дагбек. Сделать, говорит, все можно, даже лекарство, говорит, у меня есть для этого очень даже подходящее, только боюсь!.. Подумать, говорит, надо, прикинуть все. Я буду думать, и вы там, говорит, поломайте головы. Может, говорит, и без меня обойдетесь, придумаете что-нибудь. А не придумаете — тогда приходите, поговорим. Лучше, конечно, если я вам не понадоблюсь, говорит. Никогда я, говорит, еще такого не делала! Боюсь! Аллаха боюсь!..».
