«Нет. Остатки магической силы, что остались внутри этого тела, – Каандор очертил лапой всю меня, – даже после моего отделения уберегли тебя от первого попадания вампирского яда в организм. Как и многие люди, ты бы не пережила обращения, но истинная природа сумела дать отпор естественному врагу. Только на этом все не остановилось. Доктор Смирнов продолжил пичкать тебя собственным ядом, думая, что помогает сдержать зверя внутри, но на деле…»
Каандор смолк не то для большего драматизма, не то потому, что ему действительно тяжело было озвучить настоящее положение дел. Где-то в глубине души я уже подозревала, чем на самом деле обернулась для меня помощь Владимира, но в то же время боялась услышать подтверждение. Владимир никогда мне не нравился, и все же он один из немногих имел представление о сущности моей природы.
Любое взаимодействие с доктором – это риск. Мама поставила на карту все, желая помочь из лучших побуждений, обрекая себя на связь со Смирновым. Я продолжала злиться на нее и на отца за то, что столько лет скрывали от меня правду и играли роли, сдувая с дочери пылинки и лишая в первую очередь самих себя настоящей и счастливой жизни без оглядки на сомнительные теории. И вот одна из сомнительных теорий могла быть совсем не тем, чем казалась вначале.
– Что было на самом деле?
«Ты уже знаешь ответ на свой вопрос», – ответил Каандор и отвернулся к окну. Шторы были задвинуты лишь наполовину, однако из-за яркого света в номере невозможно было увидеть то, что находилось снаружи. Гладь стекла отражала две янтарные точки – глаза Каандора, которые теперь казались печальными. Дух обхватил себя лапами, отчего на мгновение стал выглядеть чуть менее внушительно, чем обычно. Воспоминания о произошедшем приносили ему боль. Вот только я не видела этой боли в том, как он вел рассказ или держался, нет. Здесь было нечто другое. Впервые я почувствовала в своей груди отголоски его эмоций и постаралась принимать их такими, как есть.
– Тебе придется озвучить этот ответ для детей Владимира.
Каандор замер в нерешительности, чего с ним никогда на моей памяти не случалось. Одно дело изображать напускную таинственность, разговаривать подчеркнуто дерзко и выдавать колкий сарказм ради самозащиты, но совсем другое – становиться гонцом с дурными вестями.
Я посмотрела на Стаса – в его глазах читался ужас. Мерзкое осознание, точно ледяные поцелуи, налипало на кожу, отравляло души. Не так я хотела, чтобы закончился этот день, и все же они имели право знать. Нервничая, Стас поднялся и сел поудобнее, точно искал хоть немного защищенности, прежде чем жизнь вновь проедется по нему катком.
«Хорошо, – Каандор втянул глубоко через ноздри воздух, хотя я готова была поклясться, что дышать ему без надобности. – Если уж ты настаиваешь. Продолжая вводить вампирский яд, Владимир медленно убивал Асю».
Макс тут же встрепенулся:
– Но ведь не убил!
– Что он сказал? – быстро переспросил Стас брата.
Тот ответил:
– Каандор сказал, что отец чуть не убил Асю, пока вводил ей вампирский яд.
«Вообще-то, этого я не говорил, – поправил его Каандор. – Я сказал, что доктор Смирнов медленно убивал Асю».
Он на секунду замолчал, и наши глаза встретились: мои как чистое серебро в морозный день, его – как растопленный мед к чаю.
«И в конечном счете убил».
– Быть этого не может! – Стас подскочил с кровати и принялся ходить по комнате взад-вперед, не видя ничего вокруг. – Он бы заметил. Заметил бы, что убивает ее, и перестал бы, правда?
Макс безвольно откинулся к стене, затылок ударился с глухим стуком. На Диане, как и на братьях, не было лица. Ее алебастровая кожа, казалось, лишилась последних красок и стала мертвенно-бледной, без единого живого оттенка. Только Виола на фоне других оставалась внешне спокойной: не так давно жизнь уже научила ее, что делать поспешные выводы о том, кого и как мог убить приемный отец, не стоило.
Стас в очередной раз пронесся мимо меня, заставляя воздух вокруг вибрировать. Я попыталась ухватить его за руку и успокоить, но пальцы лишь скользнули по гладкой коже.
В отличие от тех, кто жил с Владимиром под одной крышей, мне легко удалось поверить в слова Каандора. Возможно, дело было в нашей связи – связи духа и его носителя, но я хорошо понимала: не только в этом. Мое сознание с некоторым усилием старалось оградить меня от болезненных воспоминаний. Казалось, где-то глубоко внутри, в самых темных и недоступных другим недрах, я хранила личную коробку Пандоры. В нее отправлялось все невыносимое. Все, что пугало меня и отравляло жизнь.
Здесь таились самые болезненные и ужасные картины из прошлой школы: например, как кто-то затолкнул мой рюкзак в унитаз в мужском туалете. Или как, сидя сзади меня за партой, одноклассник ножницами осторожно выстриг прядь за прядью мои волосы. Именно после этого я стала собирать волосы в хвост, надеясь хотя бы так уберечься.
И именно здесь хранилась память о похищении, о том, как я сидела в холодном темном фургоне, а снаружи стояли мои будущие палачи и пытались решить, что делать дальше.
