– Если письмо отправила ты, то почему пришла в ужас, увидев меня?
– Признаюсь, я не думала, что ты приедешь. Я решила, что слишком поздно, ты захлопнул дверь и выбросил ключи. Да, я пыталась подготовиться на случай, если тебя увижу. И все же, честно говоря, из прошлого хлынули такие чувства, что я была застигнута врасплох.
Даже хромота вернулась к Луизе от нахлынувших воспоминаний. Гарольд вспомнил, как она в тот день ковыляла к парадной двери. А уже в следующую их встречу Луиза не хромала.
– Луиза… – только и смог выговорить он. Единственное слово, отчаянная попытка удержаться за последний обломок лодки, которая давно затонула. – Я могу хоть что-нибудь сделать?
– Ступай к Чарити. Ты ей по-прежнему нужен. – Луиза слабо улыбнулась в ответ и закрыла дверь.
Гарольд не ушел, а сел в кресло-качалку, одиноко стоящую на веранде. Да, он нужен Чарити. Но теперь, в виде исключения, он сам будет тем, кто ждет. Он просидит здесь не час и не два. Если потребуется, то всю ночь. Будет сидеть, раскачиваться в кресле и ждать Луизу. Столько, сколько понадобится. Часы. Дни. Недели. Впервые в жизни он будет бороться.
Глубокой ночью Эллен Мари осторожно спустилась вниз по лестнице. Перебинтованные ноги, мазь от ожогов – все казалось чем-то далеким и к ней не относящимся, будто происходит с кем-то другим, а она мистическим образом испытывает фантомные боли. Словно идешь по мокрому песку, начался отлив и море отступает…
Эллен опиралась замерзшей рукой на перила, отчасти чтобы не нагружать ослабевшие ноги, отчасти чтобы придать себе устойчивость. Сердце стучало в груди, как чужеродный предмет. Пустота выгрызала ее изнутри. Такой боли Эллен еще не испытывала. Не испытывала, когда похоронила мать. И когда лишилась отца. В тех обстоятельствах она знала: остается стиснуть зубы и делать что должно. Не позволяла боли переходить границы дозволенного. С двадцати лет ей приходилось рассчитывать только на себя, так что после смерти матери в ее жизни, по сути, ничего не изменилось. Она попыталась достучаться до отца, но он ничуть не уступал Эллен в упрямстве. К несчастью, она умудрилась испортить отношения с ним и всего лишилась. И как ее угораздило ляпнуть: «Или будет по-моему, или я увожу Чарити в Нью-Йорк». Обратной дороги уже не было.
Нет, в то время Эллен не горевала по родителям, она была слишком занята: искала способ возместить потерю сначала матери, а потом отца. Деньги, вот что казалось главным. Как можно было так заблуждаться? Наверное, тогда она вообще не переживала, и один этот факт заставлял ее переживать сейчас.
Последний шаг дался с большим трудом. Морщась от боли, Эллен сначала коснулась мраморного пола кончиками пальцев, затем оперлась на пятку. В доме царила тишина. До сих пор пахло едким дымом.
Она с удивлением ощутила покалывание в районе переносицы. Втянула в себя воздух и сдержала подступившие слезы. Это просто безумие – так убиваться по дереву. Из головы не выходила картина: Чарити выскакивает из машины и застывает у ивы, будто громом пораженная, только по лицу проносился шквал эмоций. Эллен зажмурила глаза, пытаясь прогнать видение. Осторожно проковыляла через кухню и дальше, на веранду, постоянно натыкаясь на предметы, разбросанные по импровизированной мастерской. Не хватало только ушибить обожженную ногу.
Снаружи было прохладно, в воздухе стоял запах горелой древесины. Вокруг остова ивы по земле расплывалось уродливое черное пятно. Пень торчал, как призрак в заколдованном лесу. С него свисала одна-единственная небольшая ветка, избежавшая пламени. Налетел порыв ветра, и оставшиеся листья зашелестели. Неожиданно для себя Эллен шагнула на освещенную луной дорожку к иве, ступая по мягкому песку, как по перине. Сквозь бинты проникали ночная прохлада и сырость.
Она нерешительно приблизилась к оставшейся ветке и прикоснулась пальцами к листьям. Некоторые из них свернулись от жара и стали ломкими, как в конце осени, когда последняя листва отрывается от ветвей и укрывает землю ковром, подготавливая к зиме. Другие сохранили гибкость, и в душе Эллен затеплилась надежда, что дерево может возродиться.
Увы, чудес не бывает. И все же хотелось верить, что надежда есть, пока осталась хоть одна веточка. Шелест, так похожий на одинокий жалобный голос, разрывал ей сердце.
– Я…
«Я не хотела», – пыталась выдавить из себя Эллен, но слова застряли в горле. «Я не хотела этого. Я виновата». Она не могла понять, было ли в дереве что-то магическое или мистическое, зато поняла другое: чувство потери жило в ней до сих пор, запрятанное глубоко внутри, а теперь, вместе со скопившимися за жизнь горестями, хлынуло наружу.
