Оливия желала бы того же самого. Сильней всего на свете она сейчас хотела бы забрать этого ребенка и сделать своим собственным. Но ее муж ни за что бы его не принял. Она любила Эдварда, но в то же время хорошо понимала, что он не станет растить дитя, которое не от его плоти.
– И когда случилась эта история на заднем сиденье? – спросила она.
– В марте.
– Что означает, что ты сейчас на седьмом месяце и разрешишься в декабре.
Лицо у Сэйди тревожно сжалось, как будто даже одно упоминание о появлении ребенка приводило ее в ужас.
– Но декабрь совсем скоро! Мне никак нельзя родить ребенка через два месяца! Что же мне делать?!
– Тебе известно имя отца, Сэйди?
– Он велел мне никому не говорить. – Голос у нее задрожал от отчаянной безысходности. – Он сказал, что мне все равно никто не поверит.
– Кто он?
Сэйди опустила взгляд к своей мозолистой ладони.
– Малкольм. Двоюродный брат вашего мужа.
– Малкольм Картер?
Да, Малкольм имел репутацию юбочника, и он как раз приезжал навестить их в марте – подбодрить Эдварда после потери дитя. Он тогда их обоих приглашал в местный клуб послушать заехавшую в Блюстоун музыкальную группу, но Оливия очень плохо себя чувствовала. И Эдвард тоже, из солидарности, отверг его приглашение. А случись ей все же тогда туда поехать, подумала Оливия, – сумело бы ее присутствие уберечь Сэйди?
– Прошу вас, только не рассказывайте об этом мужу! – с отчаянием взмолилась девушка.
– Почему же? Пусть знает, что собой представляет Малкольм Картер.
– Малкольм грозился: если я кому-то расскажу, то меня ждут еще бо2льшие беды. Я не хочу, чтобы меня отсюда высылали.
Оливия вовсе не была наивной. Если бы где-то слова Сэйди рассматривали против описания случившегося, все бы, разумеется, приняли версию Малкольма, а не Сэйди. В подобной ситуации для таких девушек, как Сэйди, реальный мир был несправедлив и жесток.
– Отправляйся домой, Сэйди, и расскажи своей маме, что с тобой произошло. Тебе необходима ее помощь.
– Она выгонит меня из дома.
– Скажи, твоя мать – хорошая, добрая женщина?
– Естественно. Она же моя мать!
– Тогда, поверь, она тебе поможет. Она тебе сейчас очень нужна.
– Но я не хочу этого ребенка!
– Теперь это уже не имеет значения. И как бы несправедливо это ни звучало, но тебе, пока ребенок не родится, следует держаться подальше от городской жизни. Не будь ты такой малолетней, кто-нибудь уже бы непременно это заметил.
– Я стала носить штаны своих братьев, потому что собственные на мне уже не застегиваются.
– В твою пользу еще, что на носу зима, – сказала Оливия. – Люди в это время больше сидят по домам и мало общаются.
– А как же продукты? Мне же приходится ездить за ними в город!
– Я привезу тебе все нужные продукты.
– А что насчет Малкольма? – Лицо у Сэйди побледнело и напряглось от страха.
– Оставь его мне.
– И как вы хотите с ним поступить?
– Пока что не решила, – покачала головой Оливия.
Пока Оливия ехала в Линчбург, из головы у нее не выходили Сэйди и ее дитя. Ведя машину в одиночестве, она поймала себя на том, что старается предугадать каждый изгиб дороги. Несколько раз она ошибалась с поворотом и вынуждена была разворачиваться. Один раз она оказалась на высоком холме, и ей пришлось там очень нелегко. Однако она продолжала ехать дальше и где-то в два часа пополудни припарковалась наконец возле Линчбургской больницы.
Глядя из машины на это заведение, Оливия испытала ощущение безысходного мрака, исходящего от этих кирпичей и скрепляющего их раствора. И все-таки ее муж был хорошим человеком. Она видела искреннюю доброту в его глазах.
После того как к ней наведалась Сэйди, Оливия стала подробнее расспрашивать Эдварда об этом заведении и допытываться, почему он выбрал именно такое место работы. Он поначалу всячески увиливал от ее настойчивых вопросов, но в конце концов сказал единственное: «Если не я – то кто ж еще?» Тогда, как и сейчас, она всем нутром ощутила, что за этими суровыми кирпичными стенами происходят совершенно ужасные вещи.
Оливия поставила машину на стояночный тормоз и заглушила мотор. Дотянувшись до сумочки, она раскрыла пудреницу с зеркальцем, чтобы проверить макияж и прическу. Освежила красную помаду и даже подвела губы. Наконец, поправив воротничок, она открыла дверцу и поднялась из машины. Тщательно расправив юбку платья, Оливия достала с заднего сиденья корзинку с ланчем. Глубоко вздохнув, она вновь поглядела на мрачное, безрадостное здание. Почему-то оно напомнило ей старый чердак, забитый ненужными вещами, которые невозможно просто выбросить.
Наконец Оливия решительно подошла к двери в больницу и позвонила. Изнутри послышались гулкие шаги, и дверь открыл мужчина с узким и строгим лицом. Оливия приподняла корзинку для пикника и, выдавив улыбку, приблизилась к стойке регистратуры, за которой сидел старичок в темном потертом костюме.
– Я Оливия Картер, – произнесла она. – Мне нужно повидать своего мужа, доктора Эдварда Картера.
– Да, мэм. – В мужчине за стойкой явственно боролись нерешительность и любопытство. – А доктор Картер знает, что вы должны прийти?
