В зимнюю пору одной из главных забот Сергея Макаровича становилась маслобойка. То было старое, почерневшее от времени, низкое и тесное деревянное зданьице, где все — стены, потолок, даже земляной пол — все пахло конопляным маслом. Этот острый запах с детства казался самым приятным. В потрепанной домотканой одежонке шестилетний Сережка прибегал сюда в лютые декабрьские морозы и возле печки, где сидели такие же оборвыши, терпеливо ждал, когда наступит его черед погонять коня. Дождавшись, он брал в руки хворостину и отправлялся в темный, холодный сарай. Там ходил по кругу конь, впряженный в большое колесо. Под ногами скрипел утоптанный снег, над головой грохотали деревянные шестерни. Хитрые сверстники болтали, что им не только ночью, а даже днем случалось видеть, как по шестерням прыгал волосатый домовой. Страшными рассказами хотели напугать и отвадить от маслобойки. Не тут-то было! У Сережки упрямства хватало на десятерых! Конечно, он дрожал под сараем, и дрожал не от острого ветра, проникавшего через щели, но не сдавался, не убегал: впереди его ждала награда — горячий жмых. Что могло быть для него в ту пору вкуснее конопляного жмыха? Только пряничные петушки на базаре, так за петушка надо заплатить грош! А хозяин маслобойки, лоснящийся от зеленого масла бородач, позволял после работы досыта наедаться жмыхом. Иногда удавалось даже положить про запас в карманы две-три горсти! Вот как!..
Когда Сергей Макарович вернулся в Гляден, он первым делом подправил полуразрушенную маслобойку. Сам стал маслобойщиком. В трудные годы войны выдавал на трудодни конопляное масло и прослыл заботливым председателем.
Да и сейчас Сергей Макарович часто сам вставал к котлу; наблюдая за железной мешалкой, которая переворачивала запарку, покрикивал коногону:
— Веселей! Веселей!..
Горячую запарку он «пробовал на ощупь» — сжимал в кулаке. И никто другой, кроме него, не мог с точностью определить степень ее готовности. Когда между крепкими пальцами начинало поблескивать зеленое масло, он останавливал коня. Запарку выгребали из котла и клали под пресс. А прессом служило толстое бревно, которое приводилось в движение деревянным воротом…
Все здесь оставалось таким, каким было в дни его детства!
Колхозники поговаривали: пора бы купить железный пресс. Забалуев не соглашался:
— Незачем тратиться. Бревно выжимает досуха.
Вместо коня советовали поставить мотор. Забалуев тоже возражал:
— Тогда придется весь привод менять. А так завод еще послужит…
Стены ветхого зданьица держались, по словам сельчан, не столько на многочисленных подпорках, сколько «на честном слове». Никита Огнев стыдился называть маслобойку заводом и однажды, не выдержав, настойчиво сказал, что эту рухлядь пора сломать на дрова.
— Ишь ты! Какой бойкий! — возмутился Забалуев. — Ты, наверно, забыл, что мы на этом заводе куем деньги? Масло-то на базар возим! ты, чего доброго, скажешь, что и коноплю не надо сеять! Были такие молодчики в тридцатом году! помню, советовали без конца сеять пшеницу по пшенице. Совхозы зерновые — и все! А я на партийной конференции выступил и привел пословицу: «Хлеб по хлебу сеять — ни молотить, ни веять: И вышло по-моему. Ошибку-то поправили. И еще я говорил: мы любим белые пшеничные калачи, но и каша — пища наша! Привыкли с малых лет. А каша, — подчеркнул Сергей Макарович с улыбкой, от которой его круглое лицо начинало лосниться, — каша, все знают, просит масла. А ты…
— Я говорю тоже, что сеять коноплю надо. Может быть, даже больше, чем сейчас. Но не путаться с переработкой, а сдавать государству.
— Ищешь, где полегче? А я трудной работы не боюсь. И забочусь об интересах колхоза. Опять же веревки у нас не покупные!
— Наши интересы останутся при нас. Государство; порядке отоваривания, будет отпускать и масло, и жмых, и сахар…
— Слышал.
— Пора распроститься с этой кустарщиной. На государственном заводе из нашего сырья сделают масло получше.
Они долго спорили, но оба остались при своем мнении.
Для агронома Чеснокова эта зима оказалась беспокойной.
