Тяжелые думы разгоняли дремоту. Шаров заснул, когда было уже далеко за полночь. И не проснулся перед рассветом, как бывало в другие дни.
Его поднял с постели нетерпеливый стук в тесовую дверь. Кто-то ударял кулаками и пинал ногой.
Едва успев обуться, Павел выбежал в сени.
— Кто стучит?
Все затихло. Только было слышно — глубоко и прерывисто дышит человек, как бы запыхавшийся оттого, что быстро взбежал по крутой лестнице на крыльцо.
Шаров распахнул дверь. Перед ним стояла Татьяна. На её лице, таком милом и родном, полыхал румянец, а на волосах, выбившихся из-под шали, белел иней.
Она метнулась к мужу, обвила его шею руками.
Он подхватил ее и, осыпая лицо поцелуями, понес в дом.
— Неодетый выскочил… Дурной!.. Разве можно в такой мороз?
Павел прижимал жену к груди и хохотал от радости.
— Ты откуда взялась?.. Рано утром…
— С неба свалилась! Не ждал? А я-то…
Муж не дал ей договорить: обнял так, что она ойкнула.
— Поосторожней… Со мной… Нет, с нами так нельзя…
Он медленно выпустил жену из объятий. Она расстегнула шубку, но Павел поспешно запахнул ее.
— Погоди раздеваться. Я сейчас…
Он застегивал пуговицы на ее груди. Татьяна схватила его руки:
— Дальше не надо… Тесная стала шубка…
— Сейчас я печку… Будет тепло…
Шаров метнулся в кухню.
Только теперь Татьяна заметила, что на окнах лед и что на столе замерзли цветы. Муж раздобыл их где-то, наверное, к ее приезду, но не сберег… А вдруг у него тут завелась какая-нибудь? Принесла для уюта…
Окинув взглядом квартиру, Татьяна успокоила себя: бобыльская берлога!
Делая осторожные маленькие шаги, она побежала в кухню, где муж стучал поленьями.
— Хватит тебе… Теперь я буду топить…
— Боюсь, что ты замерзнешь.
— С тобой — никогда... Поговорим пока…
Татьяна опять взяла мужа за руку. Они прошли в горницу, сели на диван.
— А кто же тебя привез?.. Мерзне' на улице?..
— Я — иа попутной машине. Если бы не нашла, наверно, пешком бы пошла… Все из-за Павлушки! Ему говори спасибо!
— Какому Павлушке?
— Нашему! Маленькому нашему!
Прижав руку мужа к своему животу, Татьяна на минуту замолчала, как бы прислушиваясь, а потом1 шепотом спросила:
— Чуешь, как бьется?.. Шустрый?..
— Ты думаешь… — Павел тоже перешел на шепот — Думаешь, мальчуган?
— Конечно! Такой озорник!..
Скрипнула дверь. Татьяна, откинувшись, тревожно посмотрела на мужа. Он пожал плечами.
— Где же тут хозяюшка? — послышался голос Катерины Бабкиной. — Раненько примчалась…
Шаровы отозвались одновременно, встали навстречу нежданной гостье. Что ее привело сюда? На ферме непорядки? Или что-нибудь новенькое придумала?..
Катерина Савельевна поставила на стол тарелку, завернутую полотенцем.
— Я от коровы шла с подойником. Услышала, кто-то стучится. Глянула — ты. До слез обрадовалась!.. — Бабкина протянула обе руки, готовая схватить соседку за плечи. — Здравствуй, голубка! С прилетом в родное гнездо!
Сделав шаг к гостье, Татьяна покачнулась и, уткнув голову в ее грудь, расплакалась. Шаль свалилась. Катерина, поглаживая огненные волосы Шаровой, тоже заплакала.
— Сердце-то у тебя, понятно, чуяло, как твой Павел маялся… Глядеть на него было горько…
Шаров вышел из комнаты и опять застучал дровами в кухне.
Женщины сели на диван. Татьяна, окинув горницу растревоженным взглядом, сжалась:
— И никто тут ни разу даже не подмел…
— Ну, сам-то он, наверно, и подметал. Так ведь по- мужичьи…
— И поесть никто не приносил…
— А мыслимо ли дело? — развела руками Катерина. — По всей бы деревне разблаговестили: такой, дескать, и сякой… Степановна, правда, заходила. Она — старуха. Про нее никто ничего не сболтнет. Примулы вот… Ой, батюшки, да он их заморозил! Вот за это ругать и ругать…
— Ничего, — перебила ее Татьяна. — Другие вырастим…
Бабкина присмотрелась к соседке и снова обняла ее.
— Я рада за тебя! Так рада!.. У меня на чердаке зыбочка висит. Хорошенькая. Филимон сам делал… Возьмете потом…
Чтобы опять не расплакаться, Катерина Савельевна
— Не буду мешать… — Указала на стол. — Блинков нам к завтраку испекла. Сегодня масленица начинается!
— Ну?! Вот и славно!… Теперь мы тебя не отпустим. Павел! — крикнула Татьяна. — Ты слышишь? Масленица!
Она сбросила шубку и направилась к буфету.
— Поищем к празднику…
— Я медовушки принесу, — сказала Катерина, выходя из комнаты. — Сейчас, сейчас…
Подбитые шкурками с ног косули, широкие, охотничьи лыжи легко скользили по снегу: Вася шел в Гляден. За пазухой — яблоки. О них забота. Время от времени запускал туда руку и щупал: теплые. Той зимой Вера ела мерзлое яблоко и напрашивалась: «Еще бы столько да полстолька…» Если не уехала, попробует нынешних…
Вчера прочитал Указ: Дорогину — орден Ленина. Для всех садоводов — праздник! Государственное признание! Пусть-ка теперь кто-нибудь попробует брюзжать, сады, дескать, ненужная забава. Голос осечется!
Шаров послал старику телеграмму, поздравил от всего колхоза. Вася мог бы так же… Но сердце стучало: туда! Скорее туда! Пожать руку, поговорить… Увидеть Веру или хоть что-нибудь узнать о ней…
