Она загрохотала ногами, обутыми в наимоднейшие туфли, каждая пряжка на которых стоила столько, что можно было бы полгода прокормить какой-нибудь, скажем, затерянный остров со всем его взрослым мужским населением. Она полетела по лестнице вниз и, не попрощавшись, не взяв даже денег, нажитых нечестным трудом, распахнула тяжелую дверь, оказалась на улице, где те же телеги полз-ли с мерным стуком и те же сидели возницы, которые как будто гордились своею работой.
— О, мама, — сказала тогда Альбиера, — она что-то видела в зеркале. Что?
Синьора Беррини, уже и без того напуганная своим предложением обратиться к ведьме с тем, чтобы наладить супружеские отношения дочери с мужем, промычала невнятное и, кликнув служанку, ретировалась. Альбиера же с опаской взяла в руки брошенное на ковер зеркало, заглянула в него, но не увидела ничего, кроме собственного своего отражения, поразившего ее бледностью кожных покровов.
Теперь возвращаюсь в селение Винчи, к оставленной там Катерине с младенцем. Несмотря на близость к Флоренции, селенье не знало чумы. И куры в своем обветшалом курятнике, и свиньи, задравшие лица к луне, и лошадь, жующая сено в конюшне, — короче, все слышали, что в богатейшей, роскошной Флоренции смерть так и косит несчастных людей, согрешивших, конечно, столь сильно, что их на корню уничтожить — единственное, что осталось.
Деревня готовилась спать. Отец бесшабашного Пьеро да Винчи стоял у окна и стучал по стеклу костяшками пальцев.
…Она не выходила у него из головы, эта светловолосая женщина, осемененная, так сказать, его собственным сыном и таким образом связанная с ним теперь родственными узами. Мозг его отказывался признать родственную связь, кровь при всякой мысли о ней бурлила так сильно, что иногда, особенно по ночам, ему приходилось вскакивать и бежать на двор, где специально для таких минут ждала его огромная, обитая серебром бочка с ледяной водой. Погрузившись по горло в эту ледяную воду, весь огненный и распаленный, синьор затихал. Теперь он стоял у окна, не зная, что делать: искать ли ее или плюнуть, забыть? Вот так вот и плюнуть! Он плюнул на каменный пол. Пятно сразу высохло, но пустотой — такой ледяной пустотой его охватило при взгляде на высохший сгусток слюны, на полное исчезновенье живого, горячего, им же исторгнутого, что он сразу плюнул еще раз и долго смотрел, как плевок его пенится, но не исчезает и не высыхает.
Собака залаяла, и в темноте возник старый грузный осел. На осле стояла корзина. Наверное, с фруктами. И вдруг он затрясся: она, Катерина. Вернулась! Владея собою, да Винчи пригладил кудрявые волосы. Он не побежал ей навстречу, но пальцы его захрустели сильнее, чем хворост в костре: он их стиснул до боли. Она шла к нему тихой, ровной походкой. Глаза ее ярко сияли. Они не сияли так ярко тогда, когда он застукал ее с полюбовником. Эх, стыдно сказать, с его же родным, непутевым, безмозглым, но жутко удачливым Пьеро! Тогда ее всю лихорадило, да. Ее колотило. Пшеничные, льнули и липли к вискам волнистые волосы. И тело вздымалось и перетекало, как тесто, тяжелое и золотое. Сейчас Катерина была так тиха, как тих над рекою туман, как трава, когда ее крепко побило дождем. И вдруг он все понял. Представьте себе! Мужлан и вояка, простой сельский барин вдруг понял такие дела, до которых не всякий философ дойдет, и не всякий поэт их учует, когда он спешит вослед своей музе, коварной пустышке.
А понял он вот что. Любовь есть душа. В глазах Катерины, к нему приближавшейся, сияла душа. Сама Катерина ступала неловко, одежда ее была мятой, несвежей. Но это сиянье, о Господи Боже! Ревнивая память ему подсказала, что, значит, и сына его вислоухого она не любила. Созревшая женщина сама идет в руки тому, кто окликнул. Она — как налившийся плод. Тот первый, который сорвет этот плод, тот съест все до косточки, слижет с ладони последнюю капельку сладкого сока. Да, сыну его повезло, лежебоке.
Да Винчи почувствовал боль в своей левой, заросшей волнистою шерстью груди: «Но мне-то как раз и хотелось вот этого! Чтобы ты любила меня! А не просто потели подмышки от совокупленья! Мне девок хватает, и баб мне хватает! Любви я хочу, старый хрыч, напоследок! Не зря Алигьери мне так ненавистен!»
Он вытер локтем липкий пот, присмотрелся. Она наклонилась к корзине. Ну, ясно. В корзине не фрукты лежат, а младенец. Она родила.
Тогда он спокойно спустился по лестнице.
— Ну, как ты? — спросил он. — Вернулась? Пора!
Она не ответила и засияла глазами в глаза. Он сморгнул и смешался.
— Простите, — сказала она.
— Да уж ладно, — ответил он. — Я волновался. Чума.
— Ах, что мне чума? — прошептала она. — Воды прикажите нагреть, да побольше.
— Останешься здесь? — он спросил.
— Как вы скажете, — шепнула она. — А куда мне идти?
— Ну что же, — он снова смешался. — Раз некуда…
Она усмехнулась.
— Вы сами все знаете.
— А хочешь, пойдем обвенчаемся? Хочешь? — спросил он сквозь зубы. — Обрадуем Пьеро!
— Ах, что вы! — она опустила глаза. — Зачем вы сейчас так себя унижаете?
