Известно, что чума закончилась так же внезапно, как появилась. Как будто задули свечу. Кудрявый Леонардо уже ходил, крепко держась за руку своей располневшей за зиму матери Катерины. Он не знал своего отца и долгое время был уверен, что седобородый господин с широкими плечами и кудрявыми волосами до плеч, который каждое утро входил в их с матерью комнату, был его отцом. Тем более что он всегда брал Леонардо на руки и крепко целовал его в лоб своими сухими, всегда голодными губами. Матери он тоже целовал либо плечо, либо то место на шее, где большие волосы были приподняты, а малые, трогательно светлые и слабые, свободно сбегали по шее на спину. Всякий раз, когда он целовал ее, на лице у матери появлялось выражение терпеливого выжидания, но не было случая, чтобы она отдернула плечо или отклонила шею.
— Когда же, голубка? Когда позовешь?
— Прошу вас, не будем. — И мать отворачивалась.
— Да как же не будем? Семья ведь.
— Какая семья? Живу здесь из милости.
— А! Видишь? Из милости. Ты что, мною брезгуешь?
— Не брезгаю я, а боюсь.
— Да ложный твой страх. Ты у сердца спроси.
— Оно меня и укорит, если сдамся.
Он хмурился и замолкал. Потом улыбался светло и тревожно.
— Ну, будет тебе, Катерина! Шучу. Живи госпожой и ни в чем не нуждайся.
— Мне сон был один.
— Опять сон? Расскажи.
— Как будто бы я овдовела. А горя в душе моей нет. И я почему-то не плачу.
— Дурной это сон. Расскажи поподробней.
— Подробней не помню.
Леонардо чувствовал, что она лжет, и ему было до слез жалко ее. Мать его была светлой настолько, что иногда, когда глубоким вечером она склонялась над ним, казалось, что солнце взошло в темноте. Они с нею не разлучались, поэтому, не зная, что в мире есть смерть, Леонардо, уверенный, что будет вечно держаться за руку ее так, как самый последний и еле заметный среди других лист вцепляется в ветку свою, и напрасно его будет ветер сгонять, будут рвать тяжелые струи дождя — он лишь крепче прильнет к ней, — так и Леонардо пока ничего не боялся: ни грома, ни криков, ни даже волков, хотя и пугала его эта нянька с ее, словно персик, пушистым лицом, такими волками, которые могут загрызть даже мальчика, если он, глупый, не слушаясь няньку, уйдет за ворота.
…Уже созревал урожай, и пронзительно из сада тянулся то запах лимонов, а то апельсинов, еще не оранжевых, а светло-зеленых, но крупных и мощных. Прошло много чистых, хороших дождей, и в небе стояли чуть дымные радуги.
Пожар к ним пришел поздно вечером.
В источнике сказано так:
