— Вот, знаешь, Надька, ты мне всегда нравилась: хорошая, добрая, Юрку моего любишь… А ты знаешь, он лишь кажется таким смелым, но без женской руки он не сможет. Он с детства был, как девочка, тихий такой… Книжки читал. Мы с его батькой всегда старались не обидеть его, а то он чуть что и как заревёт… А щас смотрела на него в последний раз, так вырос, возмужал…Только вот, Надька, не пишет он матери давно, — она начала вытирать слезы фартуком — а я то жду, каждый день жду… Семёныч говорил, что видел его ещё в ноябре, а с ноября-то сколько времени прошло! Что же это будет то… — начала было причитать, но вдруг её отвлёк лай собак.
Это был почтальон, разъезжающий на своём полуразвалившимся велосипеде. Говорит, мол, «здесь ли гражданочка Жданова проживает?»
— Да, я это! От кого письмо? — подлетела она к нему, будто от этого письма зависела вся её жизнь.
— Да я, собсна говоря, не ведаю. С фронта письмецо. А, вот, Вы мне сначала скажите, где Надежда Рябинова поживает? Ей тоже письмо!
— Здесь я, здесь! — сказала Надя, сразу повеселев и начав старательнее крутить воду.
— Сначала Вам письмо, милочка, тоже с фронта. Передадите, мадам?
— Конечно! Вы только моё мне дайте, моё письмо! Мне от сына!
— Держ… — он прервался, достав письмо. Ему не раз доводилось раздавать подобные, но каждый раз у него перехватывало дыхание, словно у рыбы, выброшенной на сушу.
— Чего это Вы? — не приметив ничего, она начала было вскрывать письмо, да только видит не Юркин почерк, да и документ, не похожий на письмо.
— Ну что там, Надежда Витальевна? Воюет наш боец? — с большим интересом спросила Надя.
Звук вскрытого письма — и тишина. Мгновенная и оглушающая. Хватило только общего взгляда на письмо, чтобы понять, что оно не от сына. Женщина медленно повернула голову к Наде, опёршись на забор. Рот её приоткрылся в немом звуке, а глаза будто выпали из орбит. Она медленно поднесла руку к губам и упала на колени, завыв, как раненный зверь.
— Что ты принес мне, проклятый?! Что это за чушь, где моё настоящее письмо?! Куда… КУДА ВЫ ЗАБРАЛИ МОЕГО СЫНА?!
Её неистовый крик был слышен, казалось, по всей округе. Она плакала. Как же она плакала. Так, наверное, плачут только перед казнью или от дикой беспомощности. Даже от боли так не плачут. Слёзы текли большими гроздьями по её загоревшим от работ щекам и рукам. В военное время именно почтальоны стали вестниками смерти. Именно на их долю выпало извещение о самом наихудшем — о потере родного человека. Хоть и для этого почтальона было не впервой наблюдать подобное, но что-то так щемило старое сердце. К такому никогда нельзя было привыкнуть.
Надя сразу поняла, о чём шла речь: ей было не впервой слышать и видеть такое даже проходя мимо улиц. Плач и крики матерей были обычным явлением в их деревне, но ей всегда казалось, что это коснется всех, но не её. Но не её…
Даже не успев опомниться, она не сумела удержать ведро, ставшее в одно мгновение тяжелее втрое. Попятившись назад, вес ведра затянул её в колодец, оставив после неё только колыхающуюся сирень…
И всё же спасти Надю удалось, но она долго не могла прийти в себя. Взгляд её был затуманен, а голову сковал бред, но все пророчили, что она пойдёт на поправку, и обычная простуда не станет ей помехой. Так и продлилась половина мая. Когда всё же очнулась, она не могли ни есть, ни пить. Бредила. Постоянно Его звала. Сквозь неразборчивые мычания ясным и понятным звучал лишь звук Его имени. На фоне старых одеял и пружинистой кровати она была такой белой, словно разлитая кем-то по грязи белая краска. Только вены цвета сирени едва проглядывались на её тонких руках. Но самым страшным казался её взгляд: её пустые глаза, где зрачки были цвета мазута, которые вот-вот займут собою всё пространство. Они смотрели куда-то за пределами материальных и духовных миров, куда-то в такую всеобъемлющую даль, что если мать и поглядывала, куда это она смотрит, то понять всё равно не могла.
