Сады цветут полностью

Казалось, что со днями ничего не меняется: она по-прежнему отказывалась подавать признаки жизни, по крайней мере, делала это будто бы по своей воле. А между тем ей всё чудился сад, будто даже запахло его наливными яблоками и папиросой Юры… Они ведь договорились после войны туда попасть. Они должны были. Там даже листья там по-другому шуршали, а такие зелёные, будто их цвет можно было оценить на вкус. И цветы… Как много там было полевых цветов: ромашки, маки, пожарницы…Почему именно воспоминания так красочно описывают то, чего она не замечала, будучи там? А так ведь всегда и бывает, будто бы наш разум осознаёт важность этих моментов больше, чем мы сами…

Но теперь это всё казалось таким далёким и невозможным, словно вовсе и не бывало. Сон, прерванный так не вовремя. Целая жизнь, прерванная так не вовремя.

А за окном всё лило и лило. Окоченевший от дождя конец мая кое-как испускал последний свой дух в виде слабых лучей солнца, мелькающих через мутную простыню туч. Сирень начинала потихоньку отцветать, оставляя после себя дымку нежно-розовых, белых и темно-фиолетовых звёзд, по природным законам оказавшихся на земле. Так и чахли они одиноко, иногда поглядывая в окна такой же чахнущей Нади.

Но в один день она всё же пришла в себя. В один день даже смогла вскинуть руку. Она попросила только: «Письмо. Дайте мне его…».

Когда оно только попало в её слабые, словно мёрзлые ветки калины, руки, она начала медленно проходить глазами по каждой букве, читая все слова с его интонацией, иногда заглатывая некоторые звуки, как это делал когда-то он.

03.12.1941, 12 часов ночи.

Дорогая моему сердцу Наденька! Пишу тебе прямо с передовой сидя в окопе. У меня все хорошо, жив-здоров, осколком не ранило. Правда холодно здесь до жути, сыро, из-за того и кашляю постоянно. Но это пустяки, ты не печалься, Наденька. Война идёт своим чередом, грохот гранат и пуль мне уже привычней и спокойней шума дождя, ведь затишье — это не к добру, а так знаешь, где фриц прячется. Но сейчас не об этом. Почта здесь плохая, а я, моя голубушка, живу только твоими письмами да фотографией (она всегда в моем нагрудном кармане) перечитываю и пересматриваю всё по нескольку раз. Забыл сказать, что прикладываю отрывок из стихотворения твоего любимого Анненского, которого я по удачному случаю вырезал у боевого товарища из томика со стихами. Я уже выучил его весь наизусть. Как приеду расскажу. Не узнаешь меня!

Вот сижу я здесь, выжидаю, холод-голод там…А в голове ты. А потому и тепло мне, Наденька. Ты пиши, пожалуйста, почаще. Я очень жду. Мамке моей скажи, что передаю ей привет и что жив-здоров, напишу ей позже. Мне на самом деле некогда, а письмо можно только одно. Пусть не обижается. У неё наверняка вон сколько писем от братишек, а я у тебя один. Я люблю тебя, моя Наденька

Верный слуга твоего до невероятной красоты скверного характера, твой математик до мозга костей

Юрка Жданов.

«…Жданов.». Дочитав письмо, она ещё несколько раз прошлась по нему глазами, будто там могли быть скрыты от её взора новые слова. А вдруг она чего-то ещё не заметила? А вдруг ещё что… Глаза её неистово болели, слезясь, краснели с каждым разом всё больше, но она никак не могла перестать читать его. Она никак не могла понять, что его теперь нет и не будет. Больше никто не напишет ей ни одного письма, ни одной строчки. Не разбудит на рассвете посмотреть на солнце, не назовёт так нежно Наденькой. Больше некому.

И некого уже называть так.

Надя умерла тихо, без страданий и боли через несколько дней после продолжительного прочтения письма. Заснув однажды, она уже никогда не приходила в себя. Когда мать зашла её проведать, её лицо было таким безмятежным и белым, словно у маленькой куклы на снегу. Даже казалось, что она немного улыбалась. Волосы колосьями были разбросаны по старой подушке, вырезая узоры, которых уже никогда не потревожат. Они так и останутся лежать.

Хоронили её в старом свадебном платье её матери, как и полагается незамужним покойницам. Платье было желтоватое от старины и неказистое, но как же его украшала Надя… Какой же красивой невестой она была бы. И сколько таких же красивых невест было бы, если бы не война.

Последнее пристанище ей нашлось у сада, куда она ходила когда-то с Юрой. Даже некоторые поговаривают, что у того самого дерева « ЮН». По страннейшим обстоятельствам вышло, что кладбище за несколько дней до похорон разбомбили, поэтому пришлось хоронить в другом месте. Было ли это дело случая — неизвестно. Некоторые ещё говорили, будто бы во время очередного голода, совпавшего с засухой, только одно дерево плодоносило яблоками — то самое дерево, положившее начало и конец чьей-то истории.

Война шла, люди шли на войну, люди гибли на войне,

А сады все цветут…