Сады Виверны полностью

– Ну уж нет! – Папаша Пелетье рассмеялся. – Так не бывает, дружок. Невозможно даже вообразить, чтобы величайшие гении Николя Пуссен и Эсташ Лесюэр взялись за кисть, чтобы было просто красиво! Да вспомним хотя бы палец Адама! Микеланджело в Сикстинской капелле изобразил Бога и Адама, протянувших руки друг к другу. Но если палец Творца прям, то палец Адама согнут и не касается пальца Бога. Адам может встретиться с Господом, а может и не захотеть этого. Согнутый палец символизирует свободу воли, которой Создатель наделил Адама. Неужели одной этой неслучайной, этой волнующей детали недостаточно, чтобы понять глубокую осмысленность и духовную насыщенность великого искусства? – Он хлопнул ладонью по холсту. – Наверное, ты прав, она вовсе не красавица, но картина околдовывает обаянием красоты. Так что же, призна́ем, что существует разница между красавицей и красотой? Вот в чем закавыка, дружок, вот в чем загадка. Сколько глубоких умов билось, чтобы найти отгадку! Казалось бы, итальянцы задолго до нас уловили главное в искусстве – linea serpentinata[51], которой поклонялись и Микеланджело, и Леонардо, и Рафаэль… Эту змееобразную линию называют линией красоты, потому что только она передает движение… И все они правы, но этого человеку мало, дружок! Можно полюбить безобразную женщину, которая обладает некоей специфической красотой, красотой не в общепринятом смысле… понимаешь? Я тоже не очень хорошо понимаю, но это так! Великий Пуссен говорил, что этому невозможно научиться. Великий Вуатюр перечислил множество свойств и примет красоты, подразумевая красивую женщину, но когда попытался передать словами, что же в конце концов неуловимым образом очаровывает и обольщает нас в ней, после долгих мучений был вынужден признать: «Не-знаю-что-это-такое», и это «не-знаю-что-это-такое» будет преследовать нас до скончания веков…

Я слушал его, открыв рот от удивления, потому что никак не ожидал таких речей от этого жулика, выпивохи и бабника.

В дверь постучали, папаша Пелетье бросил взгляд на часы, убрал портрет в сейф, взял с меня слово, что я никому не проболтаюсь о картине, и выпроводил из кабинета через дверь, скрытую портьерой.

С той поры папаша Пелетье стал все чаще поручать мне работу с моделью. Я должен был найти место, где натурщица может предстать в самом выгодном свете, и помочь ей принять самую удачную с точки зрения художника позу. Иногда в процессе работы приходилось трогать голые женские руки и ноги, а однажды мне пришлось коснуться голой груди.

Именно тогда я понял, что имел в виду Пуссен, когда в своем завещании писал: «Нет ничего видимого без расстояния». Близость женщины ослепляет – ее изъяны и достоинства видны только на расстоянии. Устроив модель на подиуме, я отходил на несколько шагов, чтобы взглянуть на нее другими глазами, а потом при помощи кисти и красок вносил небольшие изменения в ее облик – подчеркивал грудь, убирал складки, придавал четкости коленям, плечам и шее.

Заводилой в нашей компании был, конечно, папаша Пелетье, но крутилась она вокруг графа М., капризного и развратного старикашки, принадлежавшего, как говорили, к славному дому Колиньи. Его вкус считался безупречным, его остроты – смешными, его воля – законом. Он-то и предложил использовать в качестве очередной модели мадам Жозефину д’Анжи, бедную вдову, да вдобавок не очень красивую, искавшую покровительства графа.

Ее сын был моим соучеником, поэтому я смутился, когда папаша Пелетье велел мне поработать с натурщицей. Но мадам Жозефина ободрила меня чарующей улыбкой, разделась за ширмой и возлегла на софу.

Ей было за тридцать, и роды и лишения уже оставили свои следы на ее теле. Она смотрела на меня, как жертвенное животное на нож, и вдруг я понял, что надо делать. Я попросил ее лечь на бок, подперев голову рукой, и согнуть ноги в коленях, а потом взялся за кисть. Тело Жозефины немного расплылось, но фигура по-прежнему сохранила безупречность рисунка. Однако, понял я, если придать четкости ее очертаниям, зрители сосредоточат внимание на ее увядающей груди.

Папаша Пелетье рассказывал мне об итальянском приеме под названием сфумато, и мы с ним много раз пробовали смягчить, размыть очертания женской фигуры, добиваясь, чтобы она казалась как бы окутанной дымкой. Именно этот прием я и решил использовать.

Пока я работал за ширмой с телом модели, то и дело отходя от подиума, чтобы оценить результат, гости болтали, попивая вино.

Наконец я поднял кисть, чтобы нанести последний мазок, но вдруг, повинуясь зову более могучему, чем искусство, запечатлел поцелуй на пересохших губах мадам Жозефины, потом коснулся ее тела кистью и убрал ширму.

В павильоне вдруг воцарилась тишина.

Освещенная лучами солнца, проникавшими в павильон через затянутые тонким белым полотном окна, Жозефина несколько мгновений взирала на гостей с гневом и изумлением, вызванными моим поцелуем, и вдруг из груди ее вырвался вздох облегчения, а лицо озарилось улыбкой, и все мужчины в едином порыве встали и зааплодировали.