Отец Фуко, кюре в горящей сутане.
Зловещий Дени, существо из бутыли.
Библиотекарь господин Боде, энциклопедист и пессимист.
Его сын гражданин Боде, таинственный Минотавр.
Анна Леру, зеленоглазая и коварная.
Электра, Психея, Филомела, Нюкта и другие жертвы искусства.
Мадемуазель Вонючка и ее роковая родинка.
Ибо вы куплены дорогою ценою.
27 июля 1778 года мой отец Антуан де Брийе, офицер флота его величества, пал за короля и Францию в сражении с англичанами у острова Уэссан в устье Ла-Манша.
На поминках, однако, больше говорили о недавней смерти заклятых врагов – Вольтера и Руссо, чем о героической гибели моего батюшки.
Тон задавал господин де ля Пелетье, которого все называли папашей Пелетье, хотя был он немногим старше моего отца.
Папаша Пелетье был близким другом нашей семьи, поэтому никто не удивился, когда он женился на очаровательной вдове де Брийе, моей матушке.
Вскоре после свадьбы мы покинули Нижний город и поселились в Верхнем Гавре, среди состоятельных людей.
Меня отдали в школу к доминиканцам, где я считался довольно прилежным учеником, но по-настоящему я обретал себя дома, в обществе папаши Пелетье, который считал себя художником, наследником Пуссена и Лесюэра, а кроме того, был изобретателем и контрабандистом. Впрочем, о последней его ипостаси знали немногие.
По воскресеньям у нас собиралось общество любителей искусств, а летом многие из этих господ занимались живописью в садовом павильоне. Особенно нравилось им писать обнаженную натуру – в качестве моделей обычно выступали миленькая дочь садовника или белоногая белошвейка Заза, которые получали за это небольшие деньги и подарки.
Природа наделила меня чутким носом – я мог с закрытыми глазами отличить кровь курицы от крови кролика – и острым зрением, позволявшим с первого взгляда замечать даже мельчайшие недостатки натуры – слишком полные щиколотки, короткие пальцы или несовершенную кожу, даже если она была покрыта толстым слоем белил и умело припудрена.
А хороший слух доставлял неудобства, когда папаша Пелетье в садовой беседке тайком от жены занимался любовью с дочерью мадам Дюфур – длинноносой вдовой, гордившейся своими роскошными волосами, которые потоком золотых колец ниспадали до пояса.
Однажды после очередного занятия живописью в саду, когда я по просьбе гостей оценивал достоинства и недостатки новой натурщицы, папаша Пелетье позвал меня в свой кабинет, запер дверь и снял со стены огромный портрет какого-то вельможи, считавшегося предком хозяина дома.
В стене под портретом обнаружилась дверца, которую Пелетье открыл ключом причудливой формы. Извлек из глубин сейфа кожаный тубус и вытряхнул из него свернутый в трубку холст, перевязанный бечевкой.
– Взгляни-ка, Арман, – сказал он, разворачивая холст на большом столе. – Что ты об этом думаешь?
На холсте была изображена большеголовая узкоплечая девушка в платье цвета терракоты, с синей шнуровкой на груди. Края ее рубашки, выступающие из выреза платья, были стянуты жемчужиной. Прямой пробор разделял каштановые волосы, два вьющихся рыжих локона спускались по обеим сторонам бледного лба. Широкие скулы и узкие глаза придавали ее облику восточный колорит.
Даже мне было понятно, что портрет принадлежит кисти большого мастера, но имени его папаша Пелетье не знал.
– Один из моих предков, служивших у Мазарини, получил этот холст от некоего итальянца, который взял у него в долг пятьдесят экю. Этот холст служил залогом. А еще у того же итальянца он приобрел тетрадь с повестью о приключениях некоего инквизитора времен папы Климента VIII. Очень занимательное, хотя местами и неприличное чтение. – Он подмигнул мне. – Владей ты итальянским, я дал бы тебе почитать эту тетрадь, ну а пока вернемся к нашей даме. – Он склонился над портретом. – Так что ты о ней думаешь, дружок?
– Не сказал бы, что она писаная красавица, – смущенно проговорил я. – И вид больной…
– Однако взгляд оторвать невозможно. Иногда я запираюсь в кабинете и часами смотрю на нее, но не могу понять… Великолепная техника, хотя, может быть, даже чрезмерная, что было свойственно итальянцам той эпохи, когда они учились искусству масляной живописи у голландцев. Кто эта девушка? Что выражает ее взгляд? Точнее, что хотел сказать нам живописец? Какую идею, какую мысль хотел до нас донести?
– Может, никакой мысли и не было, а просто написал, чтобы было красиво?
