Вивенький развел руками.
Вечером Шурочка рассказала о Березке мадам Таллис.
Ольгу Оскаровну уволили, когда отпрыск Вивиани де Брийе уехал в Петербург, и Дашенька Одново взяла ее к себе в качестве компаньонки: Марья Власьевна состарилась до глупости, а толстоногая Луиза только и знала, что пить да блудить.
Мадам Таллис стала второй женой господина Одново, поскольку первую все сильнее одолевали болести. Врачи уже без экивоков говорили Якову Сергеевичу, что ему надо свыкаться с мыслью о невозвратной потере, и мадам Таллис исподволь готовилась к первой роли.
Выпив рюмочку, Ольга Оскаровна говорила, что она красива почти как лошадь, а похотлива как обезьяна, но никто не мог отнять у нее ума, стойкости и животного обаяния. Дочь Якова Сергеевича ей нравилась, что должно было облегчить вхождение в первую роль.
– Видишь ли, Шурочка, – сказала мадам Таллис, выслушав историю о Березке и Осоте. – Мы и такие, как Осот, принадлежим не к разным сословиям, но к разным мирам. В их мире нет места ни «Федону», ни «Идиоту», ни даже Пушкину. Опыт, придающий реакции на жизнь безошибочность, ценится среди них не в пример выше, чем размышление и выбор. Чувствам они доверяют больше, чем доводам разума, а свободе, цинизму и революции предпочитают терпение, тайну и бунт. Если их поставить перед выбором между жизнью и
– Но с Осотом-то что делать? Сейчас – что? Сейчас – где его место? Должно же у него быть свое место!
– В тюрьме, церкви и армии… или на строительстве железных дорог… – Мадам Таллис тяжело вздохнула. – Но этого, конечно, мало, чтобы обуздать эту святую скотину…
– И что же делать?
– Слепо полагаться на Бога.
Дарья Михайловна наконец отмучилась, и спустя год Яков Сергеевич женился на мадам Таллис. Он сдал, постарел, перестал читать газеты, в погожие дни сидел у пруда в Юсуповском саду, курил сигару и оживлялся только за ужином, выпив две-три рюмки перцовой.
По окончании гимназии Сашенька поступила на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов.
Вивенькому прочили блестящую карьеру, в конце которой маячили звезды сенатора, члена Государственного совета, но он, ко всеобщему удивлению, подался в издатели, взялся за выпуск книг для народа.
Преториус в университете изучал естественные науки, медицину, слушал лекции на юридическом факультете, и многие гадали, какое поприще изберет этот одаренный юноша – станет ли врачом, адвокатом, ученым или последует совету гимназического учителя словесности и займется сочинительством.
Товарищи по университету называли Георгия уклонистом, размазней и Господином Ни-То-Ни-Се, поскольку он, по их мнению, пытался встать над схваткой, будучи и против революции, и против рабства. Но когда Капович убил министра народного просвещения Боголепова, повинного в том, что 183 студента Киевского университета были отданы в солдаты за участие в беспорядках, товарищи потребовали, чтобы Преториус определился, с кем он, – с палачами или с
Дело было у Варвары Дашевской, которая жила в свободном браке с Козьминым и Варфоломеевым. Умная и привлекательная, Дашевская притягивала мужские взгляды своими широкими бедрами, высокой прекрасной шеей и голосом – глубоким контральто. А вот ее снисходительный тон и всезнайство многих раздражали.
– Так вы с нами, Преториус, или с ними? – спросила она насмешливо. – Только не надо рассказывать байки о правде, которая у каждого своя. Где много правд, там одна ложь.
– Жить во лжи – естественное состояние животного человека, – сказал Георгий, – и потому-то, думаю, догадываясь о губительности этого состояния, человек бежит от всего естественного к Богу, к принуждению, к рабству в самом чистом, глубоком и положительном смысле этого слова, то есть к подчинению высшему началу, о существовании которого догадывается, хотя подчас ничего о нем и не ведает. И только этот путь, только эти неустанные попытки могут хоть в малой степени содействовать спасению души…
– Пошли плясать поповщина с достоевщиной! – закричал Козьмин. – Нет в мире виноватых, слезинка ребенка, тра-та-та и тру-ля-ля!..
