У него наконец-то наступила жизнь, о которой он всегда втайне мечтал: Яков Сергеевич стал
Смерть же маленького Ильи, случившуюся через год, Яков Одново постарался не заметить, а такие штуки ему всегда удавались хорошо.
Вторая женитьба и второй ребенок сузили дружеский круг, в котором Яков Сергеевич вращался прежде, да и примирение с тещей, придерживавшейся реакционных убеждений, склоняло к соблюдению определенных границ, за которые нельзя было выходить явно.
Теперь светская жизнь семейства Одново сводилась к визитам в Ильинское – имение господина Вивиани де Брийе, давно обрусевшего француза-банкира, женатого на знойной красавице Полине Дмитриевне, о которой Яков Сергеевич сказал в изумлении после первой встречи: «Пушечный залп, а не женщина!»
Впрочем, супруги де Брийе по большей части жили в Петербурге и за границей, а вот мадам Таллис, занимавшаяся воспитанием их сына Виктора, с удовольствием приняла приглашение и стала запросто бывать в Знаменке.
Ну а с семьей Преториусов сближение было естественным, поскольку они жили под боком, в имении.
Владимир Никифорович Преториус управлял кирпичным заводом, принадлежавшим старухе Кокориной. Больше всего на свете, кроме своей семьи, он любил кирпичи и все, что было с ними связано. За столом он мог подолгу рассуждать о глинистых сланцах, тоншнейдерных машинах и кольцевых печах Гофмана.
Его жена Наталья Ивановна, воплощение домовитости и обаяния, занималась детьми, устраивала любительские спектакли и концерты.
Дашенька говорила, что с мадам Таллис ей интересно, а с Натальей Ивановной – уютно.
Якову Сергеевичу легко удалось найти общий язык с Натальей Ивановной, а вот сойтись с ее мужем никак не удавалось. Сосед одинаково плохо относился и к консерваторам, и к либералам, и даже позволил себе усомниться в том, что Яков Сергеевич слышал своими ушами, как наследник престола ответил тем, кто просил о помиловании цареубийц: «Пусть торжествует человечность, но царствует – закон». По пути из Петербурга Одново передавал эти слова партнерам по фараону, и все были растроганы, а Преториус-старший – обидно рассмеялся.
Зато мадам Таллис оказалась благодарной слушательницей, обладавшей отзывчивым телом и необыкновенно ловким языком, и вот с нею Яков Сергеевич сошелся близко,
Рыжекудрая, с раскосыми зелеными глазами, бойкая и пылкая Шурочка Одново, обстоятельный и сдержанный крепыш Георгий Преториус, артистичный и яркий Виктор Вивиани де Брийе подружились в раннем детстве, невзирая на разительное несходство характеров.
Верховодила в компании Шурочка, она звала Георгия только по фамилии, «чтобы не называть Жоржем», а Виктора Вивиани – Вивеньким, а если они почему-либо осмеливались на нее обижаться, топала ножкой, приказывала просить прощения и целовать ножку, и они просили прощения и с удовольствием целовали ее гладкую коленку, которая была украшена бледным следом ожога, полученного при крещении.
Когда пришло время для подготовки к гимназии, Наталья Ивановна собрала большой совет, на котором было решено заняться домашним обучением детей.
Под руководством Натальи Ивановны дети учились русскому и французскому, мадам Таллис преподавала латынь и математику, а греческий и общую историю – Куприян Полетаев, сельский учитель из семинаристов, которого за глаза звали Купоросом.
Историю он давал своеобразным способом – начинал, например, с крещения Руси, но в середине рассказа принимался рассуждать о расколе и петровских реформах.
– Россия, – говорил он, – существует и одновременно как бы не существует, поэтому рассказывать о ней можно с любого места, с любой точки – из будущего, из прошлого, сбоку и от горшка с кашей, и не ошибешься. Она есть явление космическое, непостижимая и ужасающая сфера Паскаля, центр которой всюду, а окружность нигде. И запомните: никаких отдельных темных богов истории, никакой изнанки истории не существует. Боги, воплощающие красоту и побуждающие нас к подвигам святости, и боги, которые насилуют детей и походя убивают невинных, это одни и те же боги. Они вне морали, они не меняются – меняются наши представления о них: они были силой, которая со временем выродилась в красоту, пока не стала неврозом…
Преториус-старший был убежден, что учитель из Полетаева никудышный. Наталья же Ивановна считала, что Купорос просто опережает возможности детей, рассуждая о судьбе России, Паскале и аморальности богов, но помалкивала, поскольку
Он был высоким, широкоплечим, костлявым, с волосами до плеч и редкой бородой, свивавшейся в длинные тонкие косицы, носил черное пальто до пят и широкополую шляпу, а его глаза деревенские бабы называли угольями – взгляд его был пронзителен, испытующ и страшен.
Купорос был влюблен в дочь Преториусов – Елизавету, дарил ей полевые цветы, вырванные с корнями, и краснел всякий раз, когда хохотушка Лиза брала его за руку, чтобы увлечь на прогулку.
