Дойдя до сцены с инквизитором и моной Верой, Вивенький остановился и посмотрел на Шурочку.
– Дальше, – сказал он, – следует непристойная иллюстрация к непристойной книжке
Шурочка кивнула, вышла, но вскоре вернулась с книгой, утащенной из тайной библиотеки отца. Это была
– Эта книга повторяет и дополняет твою, – сказала она. – Должны же мы понимать, о чем они говорят.
Вивенький и Георгий читали, не глядя на Шурочку.
– Такое чувство, будто все мы тут голые, – сказал Вивенький, когда отзвучали последние слова французской рукописи.
– А с меня как будто кожу содрали и выставили на мороз, – сказала Шурочка.
Георгий промолчал.
– Даже не знаю, – сказала Шурочка, – хотела ли бы я попасть в руки Джованни Кавальери или жить вечно, как прекрасная Манон…
– А вот мне по нраву роль Джованни! – воскликнул Вивенький. – А еще, наверное, здорово быть бессмертным, как маркиз де Бриссак! О такой власти даже цари не могут мечтать!
– Цена непомерна, – сказал Георгий. – Слишком дорого пришлось бы платить и за волшебный дар, и за бессмертие. Рано или поздно станешь
Вивенький презрительно фыркнул, Шурочка томно вздохнула.
– А как твои предки оказались в России? – спросила она.
– Папенька говорил, что де Брийе привез в Петербург пятерых беременных женщин, – сказал Вивенький. – Тогда ведь многие французы к нам перебрались, спасаясь от ужасов революции. Больше я ничего не знаю.
– А чем виверна отличается от дракона?
– У нее два крыла, – сказал Вивенький, – и две лапы.
– Змий, – сказал Преториус. – Георгий Победоносец сражается с виверной.
Их разговор прервала деревенская девчонка, которая сообщила, что Березка нашлась, она у Осота.
Шурочка сорвалась, за нею бросились Георгий и Вивенький.
Березкой звали спаниельку, которую Якову Сергеевичу подарил приятель-охотник, а он отдал дочери «на забаву». Шурочка любила гулять с Березкой, но ругала ее за непослушание. Собака убежала, заблудилась, наконец отыскалась. Но Шурочка испугалась, узнав, что она попала в руки Осота.
Осот был похож на цыгана или абрека – черный, кудрявый, горбоносый. Этот жилистый мужик был наделен огромной силой – руками гнул подковы. Женщинам не было от него прохода. Про него говорили: «Богатый тужит, что хуй не служит, а бедный плачет, что хуй не спрячет», – но говорили за глаза, шепотом. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не закричать, не наброситься на кого попало, уничтожить, убить, и люди его побаивались, обходили стороной. Считалось, что у него дурной глаз. Иногда он запивал и в пьяном виде кричал: «Так больше нельзя, нельзя!» – но когда его трезвого спрашивали, что нельзя, только отмахивался. Он нанимался то на погрузку кирпича, то сторожем на железную дорогу, то живал по монастырям, но нигде ему не былось, нигде не задерживался, всюду запивал, дрался, мучился и мучил жену. Поговаривали, что после страшной смерти дочери от рук Купороса он и вовсе тронулся умом.
Завидев издали Шурочку, Осот вышел из дома, держа за шиворот Березку, а когда дети вбежали во двор, одним движением свернул собаке шею, швырнул наземь и с ухмылкой уставился на девочку.
Шурочка упала рядом с Березкой, но от волнения только открывала рот, не в силах вымолвить ни слова.
– Да как вы можете! – закричал Георгий.
– Могу, – спокойно ответил Осот. – А ты, сучонок, что можешь? Что? Барину пожалуешься?
Но не успел Георгий ответить, как Вивенький достал из кармана револьвер и выстрелил Осоту в ногу. Мужик упал, скорчился, протяжно застонал, обмочился от боли.
– Не будем мы никому жаловаться, – сказал Вивенький, оставаясь невозмутимым, – но запомни, мерзавец, в следующий раз убью безо всякой жалости!
Георгий поднял Шурочку, Вивенький взял на руки мертвую Березку, и они ушли не оглядываясь.
– С ними можно только так, – сказал Вивенький, когда они похоронили Березку в конце сада. – Можно и нужно. Иначе они сожрут нас с костями.
– Не знаю, – сказала Шурочка. – Не знаю…
– Почитайте Ницше, мои маленькие друзья, – снисходительным тоном проговорил Вивенький. – «Нет ничего страшнее варварского сословия рабов, научившегося смотреть на свое существование как на некоторую несправедливость и принимающего меры к тому, чтобы отомстить не только за себя, но и за все предшествовавшие поколения». И что тут можно добавить?
– Нет, – сказал Георгий. – И даже объяснять стыдно, почему нет. А твой Ницше на главный вопрос «что делать?» не отвечает, потому что он верхогляд, поэт и трус.
– Зато трусы долго живут, – сказал Вивенький. – Но это я не о Ницше, конечно, а про умных трусов.
– А книга Авсония Сидонского? – вспомнила вдруг Шурочка. – Она сохранилась?
