Сады Виверны полностью

Не тронул он только девушку, хотя именно она могла привести полицию к организатору покушения. Быть может, он любил ее, а может быть, рассчитывал на родовую болезнь русского интеллигентного человека, который, как всякий незаконнорожденный, ненавидит закон, боится его и в случае чего не выдаст преступника, а уж политического и подавно.

Розыск злодеев оказался безрезультатным.

Террористический акт потряс Европу, но никому и в голову не пришло, что его целью был не член царской семьи, а пятнадцатилетняя девочка, племянница великого князя, забеременевшая от секретного агента Охранного отделения. И никто не мог и подумать, что это убийство за несколько дней подготовил и осуществил один человек, да что там – молокосос, а не грозная тайная организация.

План мог провалиться в любой миг. Поставщик мог не раздобыть вовремя все необходимые материалы. Студент-химик или провизор могли проболтаться друзьям о простом заказе, который стоил несоразмерно больших денег. Конвой в последнюю минуту мог изменить маршрут. Девушка могла заболеть или проспать встречу с морфинистом, а он – передумать, струсить или привлечь внимание полиции. Наконец, бомба могла не убить, а только ранить тех, кто находился в карете, и все усилия пошли бы прахом.

Успех зависел от случая, дело висело на волоске, однако надежда на русский авось и достоевское вдруг оправдала себя полностью.

Впрочем, книга так и не была написана.

Вивенький подолгу сидел за письменным столом с пером в руке, глядя на чистый лист бумаги и перебирая в памяти события тех дней.

Уже через час после взрыва на Певческом мосту он, как и сотни полицейских и жандармов, занялся поиском злоумышленников.

Поиски оказались тщетными, но одного важного побочного результата Вивенький добился.

Он не мог забыть того, что сделал с ним Осот, и ждал случая, чтобы поквитаться.

Они договаривались, что Шурочка окажется во внезапном положении, из которого ее выручит Вивенький. Разумеется, вслух об этом не говорили, однако границы допустимого были очевидны обеим сторонам. Осот нарушил договор, забыв о том, что нарушение незримых границ стократ опаснее, чем покушение на границы явные.

Исподволь Вивенький продолжал следить за домом Осота и, как только узнал, что тот вернулся восвояси, устроил налет на «гнездо подозрительных элементов». Правильно организованный выстрел со стороны гнезда, уложивший одного из нижних чинов жандармерии, вызвал ответный огонь. Осота добили шашками. Его немой жены среди трупов не оказалось, но в таком деле не обходится без мелких издержек.

А вскоре случилась встреча с Сафо, любовь к которой он пронес через всю жизнь, и об этом он мог вспоминать бесконечно.

Но рассказать всю правду о том, что предшествовало событиям 8 сентября 1901 года, он так и не решился.

Его останавливали не моральные соображения, не реакция возможных читателей, которые могли назвать эту историю фантастической или лживой. На это ему было наплевать. Вивенький много раз пытался рассказать эту историю, но от раза к разу, от попытки к попытке все глубже сознавал, что именно тогда он совершил нечто совершенно невозможное, небывалое, внеразумное, достиг небесного пика или адского дна, недоступных для простых смертных, стал copula mundi – звеном, связующим мир в его вершинных и в его низменных проявлениях, обрел подлинное величие за гранью добра и зла, и это чувство собственной божественности или инфернальности, озарявшее всю его жизнь и придававшее ей священную значимость, следовало хранить нерасплесканным, в тайне до той минуты, когда его черная кровь превратится в золотой ихор и он займет место ошую Господа или одесную Сатаны…

Аптека Сарторио находилась в первом этаже дома Кокориной и считалась образцовым заведением, которое отваживалось конкурировать с аптекой самого Пеля, поставщика Двора.

О характере Германа Ивановича Сарторио и его убеждениях, наверное, лучше всего свидетельствовал тот факт, что во время уличных волнений он с одинаковым рвением подавал медицинскую помощь и пострадавшим революционерам, и раненым полицейским.

Квартира Сарторио, находившаяся этажом выше, сообщалась с аптекой посредством лестницы, которую по традиции называли черной, хотя она была всегда идеально чистой и хорошо освещенной.

Каждое утро хозяин, тщательно одетый и гладко выбритый, спускался по этой лестнице в аптеку, распахивал дверь и являлся своим служащим и коллегам, сияя улыбкой и благоухая одеколоном собственной марки.

Сарторио совершал обход, заглядывая во все углы и не пропуская даже ледника, после чего возвращался наверх, чтобы позавтракать в кругу семьи.

Вокруг стола – серебро, хрусталь, фарфор, белоснежные салфетки – в ожидании хозяина стояли домочадцы. Они садились только после того, как глава семьи опускался в свое кресло. Таков был заведенный раз и навсегда порядок.

Место по правую руку от хозяина занимала его жена – Елизавета Владимировна, в девичестве Преториус, которую за любовь к черным платьям муж называл Одеттой.