Сады Виверны полностью

В детстве Вивенький считал отца героем только потому, что его левую руку украшал перстень с черным плоским камнем, на котором была изображена красная голова дракона. Маленький пузатый банкир, однако, объяснил сыну, что никакой его заслуги в этом нет – перстень с виверной в их семье переходит от отца к сыну вот уже четыреста лет, и разочарованный мальчик передал титул героя сначала д’Артаньяну, затем графу Монте-Кристо, а потом Лекоку, Рультабию, Шерлоку Холмсу и Нату Пинкертону.

Лицеистом он мечтал о карьере сыщика, но однажды узнал, что следствием и дознанием в России имеют право заниматься только люди в погонах и мундирах, то есть полицейские, жандармские, судебные и прокурорские чиновники, а лицензии на занятие частным сыском вообще не предусмотрены российскими законами.

Сильный, рослый, красивый, неглупый, он больше всего хотел внимания, но отец бывал дома лишь от случая к случаю, а мать неустанно боролась за поддержание мировой гармонии, разрываясь между первой и второй спальнями.

Он стал героем горничных, умилявшихся, когда «мой красавчик» целовал их ножки, скользя губами выше, выше и выше, и героем лицея – никто не умел так ловко запустить камнем в городового, а потом пройти мимо него с невинной физиономией, никто не мог так стремительно промчаться по неокрепшему льду и выскочить на берег, не замочив даже подошв, и никто не понимал, как у него получается снять связку ключей с пояса лицейского сторожа, не разбудив старика.

В шестнадцать лет он проследил за Преториусом до гостиницы, а когда тот вышел из номера, украшенного тряпичными розами, проскользнул внутрь, и Ольге Оскаровне не оставалось ничего другого, как снова откинуть одеяло. А Георгий так никогда и не узнал о проделке друга-соперника.

Застав замужнюю подругу матери полураздетой в объятиях мужчины, он запросто явился к ней потом домой и назначил цену за молчание. Вивенький овладел жертвой, упиравшейся руками в стену, за которой ее муж обсуждал с гостями условия банковского кредита, и испытал истинное наслаждение при мысли, что его могут поймать с поличным.

Он легко заводил знакомства в самых разных слоях общества – у него были приятели среди маклаков, извозчиков, почтальонов, буфетчиков, проституток, уранистов, карманников, дворников, городовых полицейских и даже среди халат-халатов, как в Петербурге называли татар-старьевщиков. С ними он находил общий язык лучше, чем с людьми своего круга, которые дня прожить не могли без разговоров о язвах монархии, преимуществах конституции и судьбах апофатической России.

Вечерами он бродил по самым опасным местам, словно испытывая себя, готовый в любой миг бежать или пустить в ход револьвер, который всегда носил в кармане.

Он чего-то боялся, но не понимал чего, он мечтал о другом будущем, не о том, которое было предначертано выпускнику Александровского лицея, но каким оно должно быть – тоже не понимал, и это мучило его.

Все изменил Чехов.

Вивенький прочел рассказ Чехова «Ионыч», и перед ним разверзлась бездна.

Прочитав рассказ с лету, он тряхнул головой и вернулся к первой странице, и так перечитывал это небольшое произведение раз за разом, с утра до вечера, а потом и всю ночь до утра, пока не обнаружил, что губы его искусаны в кровь, пальцы дрожат, а икры сводит судорогой…

Этот довольно небрежно, словно между делом написанный рассказ с его героями, характеры которых были очерчены пунктиром, как будто и не предполагая никакой глубины, – этот рассказ втянул, всосал, вожрал его, грубо перемолол и выплюнул, превратив в другого, окончательного человека.

Казалось бы, и персонажи, и обстановка, и весь строй этого рассказа ничем не выделяли его из чеховских произведений, но именно «Ионыч» был пережит Вивеньким как откровение о нем, Викторе Вивиани де Брийе, и ничего стыднее, позорнее, ничего жесточе, безжалостнее он до того не слыхал о себе.

Он проживал этот рассказ в роли доктора Старцева, одинокого, неглупого, чуткого к пошлости, хотя и неглубокого человека, который сначала вел себя как все русские идеалисты, а потом – как все проигравшие русские идеалисты, сожранные обыденностью и превращающиеся со временем в оппортунистов, циников и пессимистов.

Он проживал рассказ в роли Ивана Петровича Туркина, пошлого острослова, который всю жизнь боится даже приблизиться к подлинной жизни с ее болью, проживал в роли его жены-графоманки, в роли его дочери с ее глупыми мечтами о сценической карьере, капризностью и страхами, в роли лакея Павы, в роли кучера Пантелеймона, и эти прожитые Вивеньким жизни были бездарны, пусты, мертвы, ничтожны…

Тогда-то он и понял, чего на самом деле боится больше всего, какой страх превосходит все его страхи, и это был не страх смерти, не страх показаться смешным, не страх перед насилием – это был страх Раскольникова перед ничтожностью: мечтая вознестись до Наполеона, он убил всего-навсего жалкую старуху-процентщицу, а потом был вынужден лгать и оправдываться перед заурядными людишками.