Слева от господина Сарторио располагался старший сын – Евгений, гимназист, высокий, длиннорукий, унаследовавший от матери голубые глаза и тонкий нос с горбинкой, напротив него – младшая, всеобщая любимица Матильда, Мати.
Иногда отец разрешал Мати вставать за прилавок, и она отпускала посетителям мятные пастилки, фруктовую воду, саше с душистыми травами и цветные карточки с видами. Возле нее постоянно толпились молодые люди, с которыми улыбчивая Мати, раскрасневшаяся, в кружевном фартучке, с пышным бантом в волосах, кокетничала напропалую.
К ужину обязательно приглашали Ивана Ивановича Дыдылдина, плечистого молодого мужчину, солидного, но смешливого господина с ранними залысинами, которые немцы называют
После окончания реального училища он поступил к Сарторио аптекарским учеником, через три года сдал экзамен при университете, получив звание аптекарского помощника, а еще через три года был допущен к университетскому фармацевтическому курсу, по окончании которого удостоился степени провизора, приобретя право управления аптекой. Герман Иванович имел степень более высокую – он был магистром фармации и занимался научными исследованиями и общим руководством аптекой, доверяя Дыдылдину все текущие дела.
После внезапного бегства невесты Георгий Преториус несколько раз бывал у ее отца, пытаясь узнать адрес Шурочки в Швейцарии, но Яков Сергеевич оказался на удивление неуступчив:
– Нет, нет и нет, дорогой Георгий Владимирович. Я дал слово дочери и Ольге Оскаровне. Проявимте терпение, так будет лучше и для Шурочки, и для нас с вами. И поверьте, ото всего этого тумана жизни страдаю не меньше вашего!
Страдал он в обществе гувернантки мадам Обло, которая трогательно заботилась о Якове Сергеевиче, разделяя его горести и за столом, и в постели.
Родители все больше времени проводили в Италии и Франции, и никого ближе сестры Лизы в Петербурге у Георгия не осталось, поэтому субботними вечерами он все чаще отправлялся к Сарторио.
По окончании университета Георгий поступил в Департамент полиции, служил сначала в отделе шифров, а потом перешел в сыскную полицию, стал заместителем начальника справочного регистрационного бюро.
Эта новость взбудоражила семейство Сарторио.
– Вы успели мне понравиться, Преториус, – с горечью сказал Евгений. – А вы… Как можно! Почему вы служите в полиции? Вы же типичный интеллигент, либерал, человек, преданный идеалам свободы…
– Точнее, человек, который не раз видел, как идеалы свободы подавляют свободу личности.
– Но разве вам не противно иметь дело с подлецами?
– Подлецы – самые строгие наши судьи, потому что только при столкновении с чистой подлостью мы осознаем свое несовершенство. Ну и потом, еще Иоанн Лествичник заповедал пить поругание от всякого человека, как воду жизни…
– Георгий Владимирович, дорогой, – проворчал Герман Иванович, – да у вас Иоанн Лествичник выходит небесным покровителем жандармов и палачей…
Дыдылдин отложил салфетку и впервые за вечер заговорил.
– Один мой знакомый, главный врач психиатрической лечебницы, уволил ничтожного санитара только за то, что тот выпивал с жандармским унтер-офицером, двоюродным братом его жены-калеки, и никто не осудил доктора, потому что он поступил так, как должен поступать любой порядочный человек…
– Лишив бедную семью средств к существованию? – Преториус жестом остановил вскинувшегося было Дыдылдина. – Существует и признается всеми извечный конфликт между
– Но пока правоведы гонятся за будущим, тысячи людей страдают сегодня! – вскричал Евгений.
– Даже если бы это было так, страдают они на корабле плывущем, а не тонущем.
– Корабль с пьяной командой и рваными парусами! – с сарказмом заметил Дыдылдин.
–
– Но верен ли курс, избранный кормчим? – задумчиво проговорил Герман Иванович, покачивая головой.
– Это уже политика, и хотя она, безусловно, глубоко связана с жизнью законов, но совпадает с ними далеко не полностью… приходится сообразовывать свои мечты с действительностью…
