Глядя на мерцающую проекцию страшно возмущенного Булы (потому что он сам как бы жутко стремный, и даже если он когда-то и радовался, то, несомненно, это тоже было страшно: страшно грустно, страшно весело или страшно страшно), сверкающую из обмотанного вокруг запястья браслета-коммуникатора, Грок плелся в поисках цистерны с надписью «Б-57». Следом брел возмущенный положением дел Крок и прожигал затылок близнеца ненавистным взглядом.
— Грок, какого черта!
— Не скули.
— Да что с тобой? Почему ты не объяснил Сталиной? Она хоть и надменная, да и в принципе странная, но она бы выслушала тебя.
Грок резко и возмущенно развернулся, подняв салатовое облако сафитовой пыли.
— Да я как бы и хотел! А эта мерзость меня ужалила… В который, в восьмисотый раз?!
— Кыся милейшая ульянка, ее все любят, и она всех.
— Да, я именно от счастья после каждой встречи с ней сознание и теряю! Ты знаешь, как больно она током фигачит?
— Ну, Сталина ее хозяйка, а ты — враг, тебя нужно выводить из строя, она очень умная, да и в принципе миловидная ящерица.
— Брат, да мразота она языкастая.
— Нет, вот это ты скорее. А по уровню жути с Булой вообще сравниться сложно.
— Не тронь моего компаньона. Була крайне порядочный бес.
— Два сапога пара, я считаю. Да как же я в этом всем завертелся… — Крок несчастно причитал, предчувствуя долгую и горькую разлуку с любимой.
Они тяжело брели по дюнам зеленой сафитовой пыли, освещаемой десятками тысяч прожекторов в далекой высоте бетонного потолка. Гигантские хранилища газа будто из дымки начали прорисовывать свои очертания. Грок зажмурил глаза и сильно втянул воздух носом.
— Чувствуешь, мятой пахнет.
Крок ничего не ответил, он был несчастен и разбит. Бедный сафирианин разрывался в душе. Он понимал важность взятой миссии, но не меньше хотел бросить все, вызвать аэролифт и убежать в Зиккурат Капитолия. Еще раз, хоть и в последний, но посмотреть в глубокие ярко-зеленые глаза Мары и обнять любимых детей. Ему было глубоко плевать на то, как пахнет Б-57, плевать на Булу и ждущую субмарину, плевать на весь этот мир, висящий на волоске Грока. Но его близнец не затыкался, нисколько не обращая внимания на разбитость и опустошенность брата.
— Була говорит, мы трех сотнях метров от резервуара, братец, возвращайся к сафхантеру, и дуй на нем сюда, я пока повешу маячок.
— Так какого тогда черта я перся с тобой столько времени?
— Я не хотел оставлять тебя одного.
— А сейчас, что, захотел?
— Ну, я вспомнил, что добытчик сам к нам не придет.
— Знаешь что, вали-ка ты сам к сафхантеру, Грок, а я поставлю маяк.
— Я не могу управлять им в ручном режиме.
— Тогда мы вместе ставим этот маяк!
— Не нервничай.
— Грок, ни одна на свете фраза не заставляет нервничать так сильно, как заставляет нервничать фраза «не нервничай»!
— Сам понял, что сказал?
— Закрой рот и ставь свой проклятый маячок, а после идем обратно к роботу. Вот что я сказал.
Грок было хотел что-то ответить, но прикинул, что риск рукоприкладства от брата слишком велик, а голова и так жутко трещит от ударов Сталиной и ульянки, да и выстрелы катапульты прямиком в рубку сафхантера давали о себе знать, растягивая мышцы и ломая кости, и решил терпеливо принять ультиматум Крока.
