Луи входит в театр последним, когда все уже расселись по местам, покоренные, готовые рукоплескать. Что-то его всегда раздражало в этом странном единодушии, возникающем еще до того, как поднялся занавес. Он задумывается, не ходит ли публика в театр только для того, чтобы взглянуть на актеров вблизи и убедить себя, что те и впрямь волшебники. Луи вполне готов согласиться, что у некоторых есть дар отыскивать слова, а у некоторых — высказывать их, но он никогда не понимал, почему одних почитают и забывают других. Всякий раз, видя переполненный зал, как сегодня вечером, он воображает себе молодого драматурга, ютящегося в каморке где-нибудь неподалеку, который, быть может, как раз в этот миг пишет те несколько реплик, из-за которых театр однажды взорвется аплодисментами.
Опоздавшие ищут свои места, другие проявляют нетерпение, легкий гул поднимается под купол. Прежде чем выйти из зала, он в последний раз окидывает взглядом зрителей, занавес, люстры, вечерние платья. И в который раз говорит себе, что как раз из-за всего этого Лиза и бросила его.
Он уверенно идет по коридорам сквозь закулисную суету и без приглашения входит в гримерную.
Уставившись на свое отражение, актер подкрашивает ресницы черным карандашом. Искоса заметив силуэт Луи в зеркале, изумленно оборачивается.
— Станик?
Луи освобождает стул от наваленной на него одежды и садится.
— Кто вам позволил войти?
Луи не отвечает. Актер пожимает плечами и продолжает гримироваться.
— Мне на сцену через пять минут.
— Пять минут для актера — огромный срок. За пять минут вы можете нас очень далеко перенести.
Склонившись к зеркалу, актер быстрыми движениями наносит пудру на лицо.
— Я не видел вас на похоронах.
— Пока вы прохлаждались в Испании, я видел ее тело на полу, с кровью на виске.
— Вы хотите сказать, что, если бы я был рядом с ней, ничего бы не случилось?
— Если такую женщину, как Лиза, оставляют на три месяца, значит ее не любят.
Актер крутит головой, разминая шейные позвонки.
— Вы пришли только для того, чтобы сказать мне это, Станик?
Луи достает сложенную втрое записку и протягивает ему.
Актер бросает бумажку на стол и пожимает плечами.
— Сумасшедший. Он мне уже присылал несколько писем в таком же духе.
— Больше всего смущает в этом деле именно этот третий. Он утверждает, что любил Лизу больше, чем мы оба, вместе взятые, а такое может сказать только сумасшедший. Есть у вас какие-то соображения?
— Нет никакого третьего, Станик. Всего лишь какой-то неуравновешенный тип, начитавшийся газет. Полиция утверждает, что у таких психов до действий никогда не доходит.
Луи замечает стопку почты на стуле.
— А он не прислал вам ободрительное письмецо, чтобы надавить посильнее?
— Возможно, но я никогда не читаю почту перед выходом на сцену. Суеверие.
Луи в некотором замешательстве задумывается. Ведь он ожидал, что тот дрогнет, но пока не видит ни малейших признаков страха.
— Я уезжаю из Парижа сегодня вечером. Это единственное преимущество моего ремесла — им можно заниматься в любой Богом забытой дыре.
Зато где вас можно найти каждый вечер в течение трех месяцев, прекрасно известно всем. На самом виду, на самом свету.
Стучат в дверь и просят актера поторопиться на сцену. Тот отвечает взрывом ругательств.
— Так вы ради этого явились, Станик? Хотели видеть мой страх?
Молчание. Вдруг актер разражается хохотом — громким, искренним, заразительным. Это самовыражение одиночества. И силы.
— Знаете, почему мне плевать на все эти угрозы, Луи? Потому что ни вы, ни все те, кто ждет меня в зале, ни даже этот дерьмовый анонимщик не можете представить, какой страх я сейчас испытываю. Страх перед сценой. Бояться какого-то письма, мне? Бояться ничтожного кретина, который хочет прикончить меня где-то в городе? Смешно…
Лишившийся почвы под ногами, Луи вдруг сразу теряет всю свою надменность и, внезапно превратившись в простого зрителя, смотрит, как актер наносит последние мазки грима.
