Несколько минут Елена сидела так, не шевелясь, с наслаждением следя за небольшими белыми барашками гребней небольших волн, набегавших на берег океана у форта, полумесяцем изогнувшийся внутрь под действием таких вот волн тысячелетиями подмывавших высокий берег в этом месте. Глаза ее медленно передвигались и она то смотрела на море, то на поля и леса, то на маленькую группу домиков, столпившихся у форта — крошечную русскую колонию так далеко заброшенную и оторвавшуюся от других русских владений.
Здесь было так тихо, что ни звука не доносилось ни из селения Росс, ни от волн, набегавших на берег. Казалось, пробежи зайчонок по траве и то она услышала бы его.
Вдруг, Елена почувствовала, что она была не одна в этом царстве полного спокойствия. Какое-то шестое, подсознательное чувство подсказало ей, что где-то позади, за густой листвой кустов, кто-то стоит и следит за ней. Она не слышала ни звука шагов, ни треска старой, сухой ветки, ни шороха листвы, но она знала и чувствовала, что она теперь не одна.
Ей даже и в голову не пришло, что это были индейцы, может-быть даже сам вождь Солано, который так, в упор, смотрел на нее, на празднике. Нет, ей просто показалась бы дикой даже мысль, что индейцы могут что-нибудь выкинуть здесь, хотя ее муж все время предупреждал ее быть осторожной и особенно опасаться индейцев.
Это не мог быть и Николай; она в этом была уверена, потому что он слишком боялся ее и хорошо помнил выговор, который он получил от Елены некоторое время тому назад. Нет, это был не он … тогда … только один человек — Григорий!
Она заметила, что за последнее время он все время пытался попадаться ей на глаза, как будто невзначай, но слишком уж все эти встречи были шиты белыми нитками, чтобы Елена могла этого не заметить.
Конечно, Григорий был где-то здесь! Однако, мысль, что она была здесь совершенно одна и что, где-то здесь позади за кустами прятался Григорий ее совершенно не испугала и даже не рассердила. Может-быть день был слишком прекрасен, чтобы обращать внимание на такие пустяки. Может-быть она хорошо знала, что ее положение в русской колонии было настолько высоким и недосягаемым для колонистов, что ей даже и в голову не приходило чего-то опасаться с их стороны. Одного ее резкого голоса было достаточно, чтобы люди пред ней покорно сгибались.
Тем не менее, она стала прислушиваться и на этот раз ей уже явственно послышался тонкий, почти неслышный шелест старых листьев, по которым осторожно шагал, стараясь не шуметь, какой-то человек. Шорох легких осторожных шагов приближался медленно, с остановками, все ближе и ближе. У кустов, обрамлявших лужайку, шаги остановились. Стало тихо, тревожно тихо.
Спокойно, не поворачивая головы и смотря вперед на океан, Елена довольно громко и властно спросила:
— Что тебе нужно здесь, Григорий?
Пораженный Григорий вышел из-за прикрытия кустов и, совершенно сбитый с толку, мог только ответить вопросом же:
— Как вы знали, что я стоял там?
В первый раз в жизни, вероятно, Григорий растерялся.
Елена повернула голову, посмотрела на него, окинув его строгим взглядом с головы до ног и, не отвечая на его вопрос, высокомерно сказала:
— Ты знаешь, что с тобой случится, если надсмотрщик обнаружит твое отсутствие с работы? Одно мое слово и тебя высекут так, что места живого не останется!
Григорий оправился от неожиданности. Обычная самоуверенность вернулась к нему. Он пожал плечами:
— Это будет не в первый раз, что меня секут, барыня… княгиня; меня это очень мало беспокоит… а потом, я не думаю, что ты, ваше сиятельство (он вдруг перешел на «ты»), я не думаю, что ты донесешь на меня, княгинюшка!
Он, как-то, нагло, как говорили «отчаянно» посмотрел на нее и потом добавил:
— Даже, если и донесешь… — он немного поколебался, потом продолжал: — меня здесь не будет, чтобы доставить удовольствие мужу твоему, Лександру Гаврилычу, пороть меня… меня здесь не будет… кончились ваши порки… я буду далеко… уеду … навсегда!
Не спрашивая разрешения Елены, он спокойно опустился на траву и сел рядом с ней.
Елена невольно отодвинулась, но потом опомнилась, гордость не позволила ей бояться ссыльного в колонии, где одно ее слово было законом. Ее лицо вспыхнуло, когда она заметила ироническую усмешку на лице Григория, который ясно видел борьбу, происходившую в голове Ротчевой. Гордость заставила Елену успокоиться и она, с любопытством, посмотрела на наглого Григория. Видно было, что он чувствовал себя совершенно свободно в ее присутствии, и во всем его поведении не было видно и следа подчинения или услужливости. Она заметила, даже, что его речь была иной, совершенно другой от речи обычных ссыльных, которых она встречала во время своих обходов селения. Он, конечно, никогда не был крепостным, и когда-то, в прошлом, в России, принадлежал в вольному сословию.
Елена холодно и даже может-быть надменно посмотрела на Григория и спросила:
— Куда же это ты собираешься уйти, если, как ты сказал, ты не думаешь возвращаться в Форт Росс?
Лицо Григория вдруг стало злым и даже жестоким.
