-- К Уту и всему сонму богов взываю, пусть подтвердят мою правоту, - убеждённо сказал Энкиду. - Вы были ненавистны мне, но теперь суть моя изменилась. Шамхат, красивейшая из смертных, преобразила мою душу. Отныне я - один из вас. Ваши печали - мои печали, ваши радости - мои радости. В вашей воле прогнать меня с позором или принять как равного. Много зла причинил я вам. Демоны обуревали меня, я был высокомерен и жесток. Разум мой был помрачён. Не знал я, что благо, а что - зло. Во имя Нинмах, создательницы людей, молю вас - будьте великодушны, не карайте строго того, кто был лишь слепым орудием в руках высших сил. Любой работой готов я возместить убыток, нанесённый вам.
Мужчины сбились в круг, стали совещаться. Потом Нарахи сказал:
-- Мы примем тебя, человек из леса. Но прежде ты должен пройти испытание.
-- Всё, что прикажете вы мне, исполню я с охотой! - воскликнул Энкиду.
-- Отныне ты, который раньше оставлял нас без пищи, будешь охранять по ночам наши стада. Согласен ли ты делать это, лесной человек?
-- Согласен. Только не называйте меня лесным человеком. Отныне я - Энкиду. Таково моё имя.
-- Хорошо, Энкиду. Мы усвоим это. И да постигнет божья кара всякого, кто возьмётся попрекать тебя прошлым.
Люди отвели его в полуразвалившуюся хижину на окраине деревни, отмыли тело от въевшейся грязи, остригли длинные лохмы. Когда обновлённого и одетого Энкиду вновь вывели на всеобщее обозрение, по толпе пронёсся вздох изумления.
-- Вождь, - потрясённо вымолвила Шамхат, не смея верить своим глазам.
Действительно, ухоженный и приведённый в порядок, Энкиду оказался поразительно похож на повелителя Урука. Те же густые брови, те же глубоко посаженные глаза, те же немного оттопыренные уши. Даже нос, крупный и мясистый, с большими ноздрями, выглядел в точности так же, как у Гильгамеша. Казалось, небесный гончар вылепил их по одной форме. Все внимательно разглядывали Энкиду, теряясь в догадках: подлинно ли Гильгамеш таков, как этот гость из леса, или сходство это обманчиво.
-- Ростом пониже, - говорил один.
-- И покряжистей слегка, - добавлял другой.
-- Вождь повыше будет, - соглашались остальные. - И телом потоньше.
Энкиду улыбался, не подозревая о причине всеобщего замешательства. Нарахи спросил его:
-- Знаешь ли ты нашего господина, солнцеликого Гильгамеша?
-- Нет, я не знаю его, - ответил Энкиду.
-- Слышал ли ты о нём?
-- Не слышал.
-- Всё это - происки Забабы, - прошипел кто-то. - Изгоним демона, пока он не навлёк на нас месть Инанны.
-- Верно, прогоним его... - послышались крики из толпы.
Люди начали осторожно смыкаться вокруг Энкиду, лица их потемнели.
-- Стойте, не торопитесь! - воззвала к ним Шамхат, молитвенно сложив руки. - Быть может, это знак, ниспосланный нам Инанной. Отвергнув его, мы навлечём на себя неисчислимые бедствия. Одумайтесь!
Люди остановились. Неприязнь их сменилась тревогой.
-- Хорошо, - заявил Нарахи. - Мы оставим в силе наше прежнее решение. Но пусть он не приближается к нашим жёнам и детям, пусть живёт на отшибе, пока мы не позволим ему поселиться среди нас. Все ли согласны со мной?
Никто не возражал.
Так Энкиду остался в деревне. Добрая Шамхат научила его есть и пить, как принято у людей, носить одежду, мыться и следить за собой. Она рассказала ему о богах и героях, о мире, в котором он жил, об Уруке и стране черноголовых. От неё Энкиду узнал о Гильгамеше и своём поразительном сходстве с владыкой города Инанны. Открытие это не вызвало у него интереса. И Урук и Гильгамеш оставались для него отвлечёнными образами, существующими где-то за гранью действительности. Гораздо больше занимали его повседневные вопросы: как построить дом? как вырастить ячмень? как слепить посуду? Шамхат не могла утолить его любопытство, ибо провела всю жизнь в храме, и не знала этого. Селяне же избегали его, поэтому Энкиду приходилось постигать всё самому. Вскоре Шамхат уехала, и он остался совсем один. Ночью он сторожил стада от волков и львов, днём отсыпался в хижине. Еду каждый вечер приносили ему на порог. Мылся он в близлежащем пруду, там же обычно коротал время, свободное от работы и сна. Так и жил он - одинокий, застрявший на распутье между миром зверей и миром людей.
Существование его в первое время было совершенно беззаботным. Хищники нечасто навещали эти места, а если и появлялись, то сразу бросались наутёк, стоило Энкиду подняться и издать грозный рык. Особенно пугал их вид огня, который новоявленный пастух наловчился высекать с помощью двух камней. Если к выгону подкрадывался лев, Энкиду распознавал его за двести шагов - по тихому шелесту кустов, по затаённому дыханию, по отчаянному писку мышей, разбегающихся в разные стороны от тяжёлых лап хищника. Подпустив льва поближе, страж овец вскакивал и с яростным воплем бросался на хищника. Оглушительно вереща и размахивая горящим факелом, Энкиду настолько обескураживал хищника, что тот немедленно обращался в бегство. Ни одно животное не могло выдержать такого напора. Так было до тех пор, пока выгон не посетили волки.
