- Хельга верила, что ты примешь ее веру. Она была новообращенной христианкой.
Не то стон, не то рычание вырвались из-за стиснутых зубов Рорка, пальцы сжались. Теперь нет смысла обращаться к богам, бранить их или просить об утешении: боги далеко, они не придут на зов, а горе – вот оно, рядом. Сначала Турн, теперь Хельга. У него не было людей ближе. И оба ушли в мир мертвых, оставив его на земле в одиночестве.
- Горе твое велико, - рука Адмонта легла на плечо Рорка. – Я знал о вашей любви. Но наши судьбы писаны не на земле. Не гневи Бога ропотом, твоя жизнь не кончена. Тебе суждена долгая и славная жизнь.
- Моя жизнь потеряла цену!
- Скоро ты со стыдом вспомнишь эти слова, сын мой. Тебе только двадцать, жизнь твоя даже не дошла до половины. Я вдвое старше тебя, и знаю, что наше бытие не кончается на этой земле. Верь, что в лучшем мире ты увидишь свою Хельгу такой же юной и красивой, какой она была в этой жизни.
- Это все слова. Оставь меня, монах, дай мне побыть одному!
- Позови меня, когда почувствуешь во мне нужду. Да благословит тебя Бог, сын мой!
Адмонт осенил юношу крестным знамением, улыбнулся виновато и вышел из лазарета. Рорк глубоко вдохнул воздух, чтобы сдержать рыдания, рвавшиеся наружу. Ему не хотелось, чтобы раненый на соседнем ложе видел его слезы.
В открытое окно влетел шум голосов и звуки флейты и барабана. День был погожий, почти весенний, во дворе монастыря собралась большая толпа народа – крестьяне из окрестных деревень, торговцы, мастеровые, паломники и даже монахи. Они окружали группу шпильманов, изображавших сцены из Священного писания – Рождество и Сретенье.
Рорк слушал пение шпильманов и думал о Хельге. Ее похоронили, пока он лежал в этой комнате без сознания, борясь со смертью. Боги даровали им только одну ночь, и вот теперь на смену невыразимому счастью пришла великая скорбь. Ничего ему не осталось Шпильманы, закончив показывать библейские сценки, запели свежесложенную песню о битве на холме святого Теодульфа. Рорк не понимал слов, он лишь слышал упоминавшиеся в песне знакомые имена и смутно чувствовал, что поют о подвиге, совершенном норманнами. Но эта песня теперь казалась Рорку глупой и ненужной. Он бы с радостью отдал свою славу за жизнь Хельги, да что там – за хотя бы один час ее жизни! А толпа во дворе ликовала и после каждого куплета разражалась рукоплесканиями и одобрительными криками, не подозревая, что главный герой великой битвы, о которой поет шпильман, лежит в десяти шагах от них, израненный и пораженный новым свалившимся на него горем.
- Соболезную тебе, друже, - послышалось Рорку.
Юноша повернул голову. Обладатель голубого глаза говорил по-словенски. И Рорк узнал этот голос.
- Куява, ты?
- Видишь, и я здесь маюсь, - глаз увлажнился, заблестел невыплаканной слезой. – И меня чуть судьбина не прибрала.
- Неужто жив остался?
- Конь меня мой спас, - вздохнул Куява. – Как пошел суйм у дома готских богов, я дружину возглавил, потому как княжичей всех и воеводу моего Купшу посекли. Угры на нас навалились, в кожах все, в малахаях, с кривыми клинками – у, лошадники вонючие! Мы положили их без числа, но и моих отроков осталось с десяток. А тут коня моего копьем ткнули, он повалился, меня придавив. Ударился я сильно головой, не помню ничего. А как очнулся – вокруг меня мерлые одни. Монахи меня нашли, я уже замерзать начал…
- Молви, Куява, ты в меня стрелял?
- Я. Горазд с меня роту взял, что я тебя убью.
- Горазд? А я –то думал… И ты искал моей смерти?
- Искал. Но Горазд умер. После битвы на холме он еще день прожил, а потом судьбина его прибрала: видать, удар – то Золотого рыцаря голову ему сильно повредил. И Ведмежич мертв, и Первуд. Первуда на моих глазах орда мечами посекла. Моя рота силы более не имеет, - Куява помолчал, ибо нелегко ему далась такая длинная речь. – Ревность меня попутала, Рорк. Я ведь княжну-то люблю больше жизни. За нее на смерть с радостью пойду. На моей любви и поймал меня Горазд, посулил сродственницу в жены, если лишу тебя жизни.
- Стало быть, нужна была вуям моя смерть. Чего же не убил меня?
- Правду знать хочешь? Следовал я за тобой, но случай мне не выпадал. Хранят тебя боги, Рорк. Раз сумел стрелу в тебя пустить, а больше не выходило. Прости меня, Рорк!
- Повезло нам, Куява, - вдруг сказал сын Рутгера, - вон сколько воинов добрых пало, а мы остались. Для этого ли нам боги жизни наши оставили, чтобы мы в сердце котору лелеяли?
- Прощаешь, значит?
- Прощаю. Но коли узнаю, что опять умышляешь на меня…
- Я теперь холоп твой.
- Не холоп мне нужен, а друг верный и союзник. А впрочем, не вернусь я в Рогволодень, так что служба твоя мне не будет в пользу. Разве только поклонишься Боживою и прочим дядьям моим, да привет и поклон от меня передашь… Ты знаешь кому.
- Неужто в Готеланде ты решил остаться?
- Нет, подамся с братьями – варягами за море. Там родина моего отца, туда и будет мой путь.
- Хочешь, и я с тобой к варягам подамся.
- Стоит ли? Ведь княжна в Рогволодне осталась – может и судьба тебе стать ее мужем. Эймунд, суженый ее, в сече пал, вот ты и посватай, попытай счастья.
