- Сначала пришел купец,- говорил священник.- Он брел с севера, и из пустых глазниц его текла красная слизь, замерзая на морозе. Мы привели его сюда, и я попытался помочь ему. У несчастного был бред. Он все время говорил о какой-то девочке, о королеве, о прокаженных – странными и страшными были его слова. Мы оставили его в приделе, и я собрался наутро после службы ехать за лекарем. Тут и появился герцог Гаэрден со своим отрядом. Мы не испугались – ведь Гаэрден наш, гот по крови. Только вот люди его были похожи боле на зверей, нежели на людей. Все низкорослые, грязные, раскосые, в вонючих шкурах, аки вампиры. Это Аргальф привел нечисть богопротивную в наши земли! Гаэрден потребовал с каждого двора по овце, по мешку муки и по серебряной кроне, но где нам было взять требуемое. Я вступил с герцогом в спор, просил не трогать крестьян. А тут один из этих зверообразных воинов увидел Урфриду. Девица она красивая… была красивая, миленькая, чистая, как райская роза. Голова Фермах, ее отец, бросился на выручку, и жена его с ним, дочку, значит, отбивать. Жена головы насильнику в глаза плеснула горячей смолой из мазницы. Вот Гарден и рассвирепел… Вы видели, что стало с нами, с Фермахом, его женой и дочкой. Гаэрден приказал всем смотреть, как.… Потом всем глаза выкололи, пощадили только одноглазого Модриха. Гаэрден, смеясь, оставил нам его в поводыри. А мне за мое заступничество.… Прости им всем Господь! Прости им всем Господь!
- Отец Бодрих, сам слепой, врачевал нас, как мог, - добавил подоспевший с чашкой бульона Модрих. – Меня послал за едой, только эти свиньи все выгребли подчистую. За три дня шестнадцать человек у нас умерли от горячки, я их тела сволок в яму за храмом и там снегом присыпал. А тех с перекладины снять не смог. Сил не было.
- Господь прислал вас нам на спасение, - добавил священник. – Мы уже только просили Господа уменьшить наши мучения. Теперь мы не умрем. Вы спасли нас.
Турн разливал горячий суп, Модрих с Рорком кормили самых слабых с ложки. Слепые ели с жадностью, с кровавыми слезами. Турнкачал головой – очевидно, что немногие из этих бедолаг смогут выжить без нужных снадобий. А здесь даже хлеба с паутиной нет.
Одноглазый Модрих отвел Турна к раненому купцу – тот лежал особняком от остальных в домике священника. К удивлению Турна раненый заговорил с ним на чистейшем норманнском языке.
- Ты знаешь наш язык? – изумился Турн.
- И еще четыре, добрый человек. Как твое имя?
- Турн, сын Шонахана. Я ирландец, но служу в норманнском войске, у достославного Браги Ульвассона. Со мной его сыновец Рорк Рутергерссон, многие другие славные ярлы, которые пришли освободить эту землю.
- С вами большой отряд?
- В Фюслин мы пришли вдвоем.
- Как жаль!
- О чем ты, друг?
- Я надеялся, что вас много. Было бы вас хотя бы десятка два…
- А тебе какое до этого дело?
- Не сердись. Я должен довериться тебе, потому что иного выхода у меня нет. Только обещай мне… - раненый тяжело вздохнул, - обещай мне, что выслушаешь меня до конца… и не убьешь, пока я не закончу свой рассказ.
- Странная просьба. Хорошо, я обещаю тебе.
- За своего друга тоже пообещай.
- Обещаю. Ну же, говори.
- Нет, постой, я должен просить тебя еще об одном. Поклянись своими богами… жизнью своей, что выполнишь все, о чем я попрошу. Выполнишь – и не предашь.
- Ты, приятель, потерял глаза, но можешь потерять и голову! – в нешуточном гневе заорал Турн. – За такие слова…
- Прости меня, - слепой протянул к Турну руки, и такие боль и отчаяние были в этом жесте, что гнев ирландца мгновенно стих. -Я говорю это не потому, что не доверяю. Я … я сам предал!
- Ты?
- Выслушай меня, воин, не перебивай. Я всего лишь монах, никакой не купец. Святой Адмонт, настоятель монастыря в Луэндалле послал меня предупредить королеву Ингеборг о вашем прибытии в Готеланд. Я пробрался в убежище королевы и доставил грамоту от Адмонта. Мы отправились в путь, но в первую же ночь на нас напали ансгримцы, все семеро. Они схватили королеву, убили ее охрану, а меня… меня пытали, - слепой затрясся от рыданий. – Ансгримец в красном облачении вырезал мне мизерикордией левый глаз. Боль была нестерпимая. Он спросил меня, что я знаю, и я сказал… чтобы больше не было этой ужасной боли! Они смеялись! Накажи их Господь! А потом… потом они вырезали мне и правый глаз. И отпустили. Я предатель. Я все им рассказал.
- Ладно, клянусь тебе ирландским Нуаду и норманнским Одином, - проворчал Турн. – Достаточно тебе?
- Я рад, что ты понял. Только прошу еще об одном – выгляни за дверь, посмотри, не подслушивают ли нас кто-нибудь.
- Послушай, дружок, ты начинаешь мне надоедать. Хочешь, я тебе расскажу кое-что? Ты в бреду болтал о какой-то девочке, о каком-то убежище. Это ли твоя тайна? Стоит ли она того, чтобы тебя слушать и давать при этом страшные клятвы?
- Я говорил о девочке? – даже в полумраке комнатки было видно, как побледнел слепец.
- Так сказал жрец вашего бога. Его, бедолагу, тоже ослепили. И всю деревню от старого до малого.
