В центре площади, на перекладине, висели два голых тела – мужчины и женщины средних лет. Вздувшиеся, покрытые инеем лица еще не расклевали вороны, но глаз у мертвецов не было, только черные ямы, в которых бугром намерзла кровь. Чуть в стороне, в снегу, лежало привязанное к четырем вбитым в землю колышкам за ноги и за руки тело девочки лет шестнадцати, голое, с неестественно вывернутой головой. Живот девочки был вспорот от промежности до грудины, и какие-то ночные падальщики уже успели выдрать из раны внутренности. В сумерках голые тела на виселице казались фиолетовыми, а тело в снегу – черным.
- Великие боги! – только и мог сказать Турн. – Так вот как воюют эти парни…
- Это наш голова и его жена, - сказал одноглазый, - а девочка в снегу – их дочка. Дьяволы хотели ее забрать, и мать пыталась ее защитить. Вот лорд Гаэрден и приказал дать пример устрашения. Девочку изнасиловали и убили на глазах родителей, а потом уже и их самих…
- Дьяволы?
- Господин, я не знаю, как их и назвать. Одно знаю, как перед Богом говорю – нелюдь это. В аду им место, нигде больше.
- Туда мы их и отправим, - сказал Рорк, - Всех, старик, до последнего.
- Почему же вы не похоронили этих несчастных? – спросил Турн. – Ведь три дня прошло.
- Господин сейчас сам все увидит. Только подождите здесь, я привяжу собак.
Одноглазый заковылял к церкви, за оградой которой продолжали остервенело лаять собаки, исчез в калитке. Стало совсем темно. Ледяной ветер стих, но Рорк ощущал озноб. Невидящие глаза повешенных были обращены в пространство, куда-то над ним, но молодому воину казалось, что мертвецы смотрят на него. В их лицах было что-то страдальческое, какой-то отпечаток душевной муки, навсегда оставшийся в скованных смертью чертах. Черные подтеки крови на щеках усиливали это впечатление. И Рорк подумал, что должны были испытывать эти люди, глядя с веревками на шее, как насилуют и потрошат дочь – и смертельный холод прошел по его спине, будто стоял он на лютом морозе совершенно нагой, как эти висельники.
- Господин! – Одноглазый уже был рядом, тянул за рукав. – Идем.
За оградой запах смерти был еще гуще, еще тяжелее. Рорк услышал тихое, едва различимое пение, напоминающее колыбельную – женский голос тянул что-то на одной ноте. Снег скрипел под ногами, мороз окреп. Одноглазый забежал вперед, крестясь, открыл двери церкви. В лицо пахнуло теплом, страхом, кровью, болью, гниением, смертью.
Турн не удержал возгласа ужаса. В церкви было много людей – десятки, все жители Фюслина, мужчины, женщины, дети, старики, и у всех глаза были завязаны окровавленными тряпками. Одноглазый протиснулся к человеку в длинной темной одежде, поцеловал ему руку и опустился на колени.
- Это норманны, святой отец, - сказал он. – Они пришли из леса. Норманны, не наемники.
Громкий вздох, полувой, полушелест, пронесся по церкви. Слепые ощупью двинулись к выходу, где продолжали в оцепенении стоять Турн и Рорк, протягивали к ним руки, улыбались, и эта тихая скорбная радость наполнила не знавшие до сего дня страха души норманнов мертвящей жутью.
- Норманны! – всхлипывал священник, которого вел одноглазый. – Мы молили Господа о милости, и он спас нас. Он привел избавителей. Теперь мы не умрем! Возблагодарим же Господа, братья и сестры! Осанна! Осанна!
Слепые тихо опустились на колени и дребезжащими голосами затягивали псалом, и так ужасны были звуки этого пения, что два воина великой отваги и мужества бросились вон из церкви, чтобы прийти в себя, опомниться от увиденного, потому что никогда не видели они ничего более ужасного, чем эти несчастные слепые, поющие хором благодарственную молитву.
Рорк вернулся еще до полуночи с тушей косули на плечах, и уже через час во дворе церкви запахло супом и жареным мясом. Одноглазый помогал стряпать, а слепой священник рассказал, что случилось с его паствой.
