— Ты когда-нибудь слышал такое? «Я ни в коей мере не одобряю установления какого-либо социального и политического равенства между белой и чёрной расой, а также не выступал и не выступаю за получение неграми права голосовать и быть присяжными заседателями, за обретение ими возможности открывать свои конторы и жениться на белых; и вдобавок к этому скажу, что между белой и чёрной расами существует физическое различие, которое накладывает вечный запрет на совместное проживание, подразумевающее социальное и политическое равенство». Как тебе речь мистера Линкольна, Эмос?
— Думаю, он хочет стать сенатором.
У старика Эмоса были рыжие волосы и тощая шея, как у его доминиканских петухов. Мне он не нравился. Он считал, что я много себе позволяю.
— Что ты думаешь об этом человеке, Мамушка?
— Ни разу не слышала ни о каких Линкольнах. В округе Клэйтон мне никаких Линкольнов не встречалось.
— Не шути с Мамушкой, Эмос. Перебежишь ей дорогу, и твои лучшие свиньи подхватят холеру, а мулы охромеют.
Оба расхохотались, желая показать, что они веселятся и ничуть не нервничают.
А я? Я думала, что совершенно не важно, что говорит какой-то господин из Иллинойса, когда хочет победить на выборах.
Они продолжали говорить о политике, пока не выдохлись. Эмос пошёл по своим делам, а господин Джеральд бродил по магазину, словно пытался найти какой-нибудь нужный товар, о котором он не задумывался раньше. В магазине пахло чёрной патокой, серой и маслом, которым смазывали ноги волам.
Мы ждали, пока мисс Кэти настолько погрязнет в безнравственности, что уже не отвертится.
Господин Джеральд приветствовал каждого покупателя, словно сам был хозяином магазина, и если бы господину Фрэнку это не понравилось, он бы не стал спорить, поскольку Фрэнк есть Фрэнк, а Джеральд есть Джеральд.
Я рвала пропущенные стежки и начинала вязать снова. Когда церковный колокол пробил полдень, господин Джеральд растолкал Тоби. Мы с Тоби сели позади, а господин Джеральд повёл коляску. Мы ехали мимо фермеров, которые тоже правили или вели купленных коров, овец и свиней. Двоих цветных парнишек вели за верёвки на шеях.
Нам повстречались Уилксы, отец и сын. У господина Джона было красное лицо.
— Ничего подобного раньше не видел, Джеральд, — сказал он. — Наша лошадь всю дистанцию шла впереди!
— Вот уж не ожидал, что Джеральд не меньше нас заинтересован в нашей незаслуженной удаче, — заметил молодой господин Эшли, доставая часы. — На поезд в Атланту? Встречать наших кузенов?
Господин Джон, должно быть, сорвал большой куш.
— Представь, дружище, Мелани и Чарльз Гамильтоны предпочитают город нашим великолепным местам.
Он махнул руками, имея в виду всё вокруг.
— Я обязательно привезу их в Тару, Джон.
Господин Джеральд дотронулся до шляпы, хмыкнул, и мы уехали.
Лошади выстроились в ряд перед забегом. Цветные и белые наездники, серьёзные до невозможности, разговаривали со своими скакунами, что-то спрашивали у них и умоляли сделать всё, на что они способны. Господин Джеральд щёлкнул кнутом, и мы так быстро поехали к ипподрому, что я и Тоби вцепились друг в друга обеими руками. Вельзевула нетрудно было заметить.
Лошади становились на дыбы, пританцовывали и кружились на месте от возбуждения. Коротышка в красном жилете и цилиндре поднял пистолет. Люди отскакивали в стороны от нашей повозки. Мужчины кричали на нас, а какой-то мальчишка ухватился за наши поводья, но мы пробились через толпу к беговой дорожке и остановились прямо у линии старта.
Мисс Кэти в мужском костюме и большой шляпе ждала стартового выстрела, но человек не стрелял, потому что на дорожке стояла наша повозка.
Люди выкрикивали проклятия. Наездники с изумлением глазели на нас.
Мисс Кэти выглядела крепкой, как мальчишка. Кожа её была темнее, чем у любой дамы, ноги по-мужски, широко расставлены, как она каталась всегда. Руки были слишком изящны для мальчика, но тоже загорелые.
Я знала, о чём она думала. Она думала о том, как вонзит шпоры в бока Вельзевула, и они помчатся по беговой дорожке. Но никакого забега не получится, если кто-то гонит наперерез.
Господин Джеральд гневно взглянул на дочь и схватился за уздечку Вельзевула.
— Папа! Прошу тебя! Мы можем выиграть!
Вельзевул изогнул шею и весь дрожал от желания бежать.
— Мы можем выиграть!
— Кэти, ты же девушка, — сказал отец. — Даже не пытайся.
Нянюшки не гордятся собой. Они видят то, что нужно видеть, и знают то, что нужно знать, иногда говоря об этом, но в основном — нет. По большей части нянюшки позволяют людям говорить то, что они знали уже вчера. Но они кивают и улыбаются. Кивают и улыбаются.
Кухарка взбивала тесто для печенья. Она рассказывала мне о мисс Кэти и братьях Тарлтонах, а я слушала вполуха, прокручивая в голове то, что видела, когда мисс Кэти вернулась вчера вечером.
Кухарке казалось очень смешной история, услышанная от Джимса:
