— Племянник Исайи, Джоузи. Был в кавалерии у Билла Куонтрилла, пока федералы его не подрезали. Собирались и со мной так поступить, вот я и подался на восток, вспомнил о родственных связях. — Он подмигнул. — Ретт Батлер, дядя Исайя тебя ненавидит до печенок. Думаю, однажды тебя настигнет его месть. Ведь ожидание сладкой мести обнадеживает, верно?
Джоузи подобрался ближе, словно питбуль.
— Знавал я и людей получше, которых убивали за коней похуже этого.
— Неужели не устал убивать за четыре-то года войны?
Джоузи пожал плечами.
— Сколько себя помню, всегда кого-то укладывал. Видать, вошел во вкус.
— Если собираешься пустить револьвер в ход — валяй. А нет — так сообщи Батлерам, что я здесь.
— Ну ты и наглец… — Не отрывая взгляда от Ретта, он крикнул: — Дядя Исайя, явился тут один!
На пороге показался Исайя Уотлинг, глянул на Ретта из-под ладони и сказал:
— Молодой Батлер. Вам тут не рады.
Джоузи ухмылялся, поставив ногу на перекладину ограды и скрестив руки на груди: дело становилось занятнее.
— Разве это твой дом, Уотлинг? Разве это не Броутонская плантация? Я прибыл к Батлерам.
— У вас тут нет родственников.
— А вот это позволь нам самим решать.
Горящие глаза Исайи Уотлинга какое-то время буравили Ретта, затем управляющий все же развернулся и вошел внутрь дома.
— Хороший денек, — изрек Джоузи. — Мне так всегда была больше по нраву осень — когда листья опадут, куда лучше становится видно тех, кто пытается подобраться. — Чуть помолчав, он поскреб за ухом дулом револьвера и добавил: — А ты, как посмотрю, не больно-то разговорчив, верно?
Тут вновь появился Исайя Уотлинг и молча мотнул головой. Ретт последовал за ним по смутно знакомой лестнице в глубь дома, где Батлеры жили, пока строился их особняк. Затем вошел в спальню, которую родители занимали и тогда, в далеком детстве.
Комната была аккуратно прибрана. Пол подметен. Столик возле кровати, на которой лежал отец Ретта, занимали флаконы с лекарствами и плевательница, где в желтой мокроте виднелись следы крови.
Лэнгстон Батлер всегда был крупным мужчиной, и костяк остался по-прежнему мощным. Но кожа усохла и пожелтела, лишь на щеках горели красные пятна.
— У вас туберкулез, — сказал Ретт.
— Ты пришел сообщить мне то, что я и без тебя знаю?
— Я пришел предложить помощь. Я могу обеспечить вас и мать.
Лэнгстон Батлер закашлялся, едва не задохнувшись. Затем сплюнул в миску возле кровати.
— Тыне потревожишь Элизабет. У жены опорой Иисус Христос и верный Исайя Уотлинг. Для чего ты можешь понадобиться Элизабет Батлер?
— Сэр, вы согласились принять меня. На то у вас должна была быть какая-то причина.
— Тебя считали убитым, а мне теперь куда интереснее, чем прежде, истории о воскрешениях. — На лице старика страшной раной разверзлась улыбка. — Все унаследует Джулиан. Не смей являться на мои похороны.
— Неужто вы считаете, что и из могилы сможете управлять Броутоном? Отец…
Лэнгстон Батлер отвернулся к стене.
— Думаю, тебе пора, — сказал Джоузи Уотлинг, который стоял на пороге, прислонясь к косяку. — Дядя разрешил пристрелить тебя, если ты не послушаешься старого петуха. А я бы не прочь пристрелить. Уж больно мне твой конь приглянулся.
Исайя Уотлинг ждал во дворе.
— Уотлинг, с вашей дочерью все в порядке, она в безопасности, в Атланте. А ваш внук, Тэйзвелл Уотлинг, обучается в школе, в Англии. Оттуда поступают весьма похвальные отзывы о нем.
— Красотка еще может раскаяться, — сказал Исайя. — А моему сыну Шадре из-за тебя уже никогда не раскаяться. Ретт Батлер, ты обрек Шадру Уотлинга на вечное проклятие.
Джоузи Уотлинг скрыл ухмылку.
— Ну не крут ли? — спросил он. — Встречал другого такого?
Всю дорогу, пока Ретт ехал по дамбе, он чувствовал, как между лопаток горит точка прицела — точь-в-точь как на войне, когда его держали на мушке стрелки федералов.
На Митинг-стрит в Чарльстоне была расчищена извилистая тропинка, по которой пробирались белые, пытаясь отыскать в развалинах что-то на продажу, и группы негров, под руководством унтер-офицеров-федералов рушивших остатки стен. Когда Ретт подошел ближе, те прервали работу. Молодой чернокожий сказал:
— Теперь все наоборот, мистер, нижняя ступенька наверху.
Там и сям сохранились отдельные дома, местами целые кварталы. Стекла окон в доме 46 по Чёрч-стрит были новехоньки, еще замазка не успела высохнуть. Свежеостру-ганная сосновая дверь легко повернулась на петлях, когда на стук Ретту открыла сестра, Розмари.
Кровь отхлынула от лица женщины, которой пришлось уцепиться за косяк двери, чтобы не упасть.
— Ретт… ты… ты не погиб… О Ретт! Боже мой, брат!
Она широко улыбалась сквозь слезы. Ретт обнял сестру, уткнувшись ей в волосы и бормоча какие-то слова утешения, пока та не отстранилась чуть-чуть, отерев слезы.
Розмари спросила:
— Верно, поражаться, когда в ответ на твои молитвы желание сбывается, неблагодарно?
— Возможность пожать руку святому Петру была куда ближе, чем хотелось бы. Ты не получила моей телеграммы?
Она покачала головой.
— Значит, — лукаво усмехнулся Ретт, — деваться некуда, придется быть ответом на твои молитвы.
— О Ретт! Ты не переменился.
