Ретт положил на стол перед собой разбитые очки Туниса. Они напоминали скелет какого-то маленького безобидного существа. Дыхание изо рта вырывалось облачками; Ретт поднял воротник и запахнул полы сюртука плотнее. Из-за двери послышался звук чиркнувшей спички, когда охранник закурил трубку. Ноздри ощутили запах табака.
За стеной раздался глухой стук, когда сосед по заключению поднялся с кровати и начал ходить взад-вперед.
За высоким зарешеченным окном встала луна, осветив развалины. В тени руин пробирались люди, искавшие щепки для очага, железо и медь на продажу. К рассвету Ретт уже различал нескольких по размеру и скорости передвижения, хотя и не мог понять, белые это или негры.
Молодой солдат с торчащими ушами и прыщавым лицом принес холодную овсянку и письменные принадлежности. Когда Ретт попросил второе одеяло, паренек извинился.
— Нельзя, сэр. Приказ из Военного ведомства. Что же вы такого сделали, что так их разозлили?
Ретт написал короткую записку сенатору из Коннектикута, с которым вел дела в войну. А оставшуюся часть утра потратил на сочинение длинного письма Руфи Бонно.
Роскошные бакенбарды Руфуса Буллока были недавно подстрижены парикмахером, ботинки новехоньки: когда он присел на кровать Ретта и скрестил ноги, стало видно, что их подошвы даже не поцарапаны. Шерстяное пальто по толщине не уступало лошадиной попоне.
Буллок удрученно покачал головой.
— Ретт, что ты наделал? Руфус Буллок — человек с немалым весом в Республиканской партии Джорджии, но Руфусу пришлось просить разрешения у самого генерала Томаса на этот визит. Я прибыл, как только смог.
— Тунис Бонно… — начал было Ретт.
— Негр их не волнует. Тебя повесят, только если ты сам их подтолкнешь.
— Негра звали Тунис Бонно. Он был свободным чернокожим. Его дом стоит на реке чуть ниже Броутона.
— Помню, я с ним встречался. Его тесть, Филдс Прескотт, заметная фигура. Понимаешь, Ретт, обвинение в убийстве лишь предлог. — Руфус подозрительным взглядом окинул комнату и прошептал: — Говорят, ты похитил казну Конфедерации.
Ретт закрыл глаза.
— Ну конечно. Ту самую казну.
Руфус нахмурился.
— Ретт, это нешуточное дело!
— Руфус, друг мой, напротив, совершенно шуточное. Никакой казны у Конфедерации никогда не было. Один только печатный станок. — Сделав над собой усилие, Ретт вежливо заметил: — А у тебя, похоже, дела идут в гору.
— Республиканцы желают, чтобы Руфус Буллок выдвинул свою кандидатуру на пост губернатора.
— Но ведь бывшие конфедераты не вправе занимать государственные посты.
— Я не был конфедератом.
— А как же чин полковника?
— Почетный, Ретт, чисто почетный. Руфус Буллок не принимал присяги Конфедерации. Во время войны он представлял компанию «Сазерн экспресс» и осуществлял наблюдение за перевозками грузов. Если правительство Конфедерации наняло эту компанию, как мог Руфус Буллок отказаться? Бизнес есть бизнес, верно?
— Значит ты, Руфус, заделался пособником?
Тот надулся и погрозил пальцем.
— Руфус Буллок по рождению северянин!.. Холодно тут, — потер он руки.
— Да, холодно.
— Ретт, друг мой, послушай. Республиканцы-конгрессмены Самнер, Блейн, Тед Стивенс — люди с весом, от них не отмахнешься. Если не хочешь, чтобы тебя повесили за убийство Туниса Бонно, советую быть более гибким относительно денег.
— Благодарю, Руфус. Уверен, ты советуешь по доброте душевной.
Руфус Буллок еще долго говорил, пока не истощил запас аргументов и не утомился. Когда он встал, собираясь уходить, Ретт вручил ему письма. Буллок прочел адреса.
— Откуда ты знаешь сенатора?
— Я знаю немало людей, среди которых есть и люди менее достойные, чем ты, друг мой.
— Завтра от меня в Вашингтон будет курьер. Он отвезет письмо.
Ретт пожал плечами.
— Как будет угодно. Письмо к миссис Бонно важнее.
Руфус Буллок ушел, оставив Ретту свое новое шерстяное пальто. Вечером того же дня его забрал солдат, принесший на ужин холодную свеклу с картошкой.
Несмотря на скудный рацион и температуру чуть выше точки замерзания воды, Ретт не испытывал ни голода, ни холода. А также ни страха, ни злости.
Заключенный в соседней камере кашлял, шаркал ногами, когда принимался ходить, стонал во сне. Хотя Ретт с ним не переговаривался, само присутствие человеческой души как-то успокаивало.
Ретт думал о Тунисе Бонно. Пытался представить, что могло статься с Мислтоу, женой Уилла с Броутонской плантации.
За исключением нескольких часов днем, когда становилось теплее и ему удавалось уснуть, Ретт сидел на железной кровати и наблюдал из окна за картиной разрушения. Это напоминало беззвучную оперу. От заката до рассвета повсюду сновали, перебегали, дрались из-за добычи сборщики остатков скарба. А от рассвета до заката на месте взорванных снарядами домов поднимались стены других. Вся яростная энергия «подбирателей» ничего не меняла, но строители постепенно создавали новый облик города.
Ретт не считал дней и недель своего заключения.
