Через три дня после того, как Джорджия единогласно отказалась подписывать четырнадцатую поправку к Конституции[139], Ретту пришла телеграмма: «Отец умер сегодня. Похороны в пятницу. Пожалуйста, приезжай. Розмари».
— О Ретт, как мне жаль, — сказала Красотка.
— Мне, как ни странно, тоже, — произнес Ретт.
Похоронных дел мастер оказался бессилен против запечатленной в чертах Лэнгстона Батлера ярости. Попытки бедняги приподнять и перевести черты лица усопшего в видимость приятного выражения не приводили ни к чему из-за бесповоротно опущенных углов рта, поджатых губ и насупленной верхней части лица, которые бальзамировщик не мог скрыть никакими ухищрениями.
Лэнгстон Батлер желал при жизни лишь почитания, покорности и власти. Он никогда не испытывал склонности к неуместному умилению угловатым полетом цапли, переменчивыми узорами на песчаном берегу, изумительной нежностью и плавностью изгибов женских рук. Всю свою жизнь Лэнгстон Батлер больше всего страшился попасть в глупое положение.
В голове Ретта крутилась строка из поэмы Теннисона: «Лучше все же любить и затем потерять, чем совсем никогда не любить»[140].
Витражи церкви Святого Михаила сняли во время артиллерийского обстрела Чарльстона и до сих пор не вернули на место. На смертный одр Лэнгстона падали тени от светильников.
Когда церковные врата открылись для выноса гроба, острый луч утреннего света проник в алтарь и засветил нимбы вокруг голов выносящих. Все они были из того же поколения, что и усопший. Сецессионисты, нуллификаторы, чьи абстрактные политические теории пали перед кровавыми событиями.
Церковный двор был обнесен высокой железной изгородью, через которую некогда перемахнул Ретт на Текумсе, — сколько же лет тому назад?
Как легко он мог напороться сам или погубить лошадь об эти острия! Упасть, покалечиться или даже погибнуть! Он совсем не ценил тогда жизнь, словно безделушку, которую можно беспечно отбросить.
«Господи, — подумал Ретт, — неужто я был тогда в таком отчаянии?»
Его взгляд остановился на бедной Розмари. Слава богу, у сестры есть теперь сын. На какое-то время, по крайней мере, маленький Луи Валентин Раванель заменит для нее весь мир.
Ретт имел сведения об участии Эндрю Раванеля в делах Клана. Муж сестры становился все более одиозным. Эндрю был возмущен и обозлен ситуацией с «предателями», «правами южан», «ниггерами», «двурушниками-саквояжниками» до такой степени, что Ретт едва мог с ним поддерживать разговор.
Что произошло с тем Эндрю, которого он знал, отчего такие перемены? Куда исчез прежний снисходительный, смелый, романтичный юноша?
После похорон негры Лэнгстона Геркулес и Соломон куда-то исчезли. Джулиан Батлер задержался ровно настолько, чтобы поделиться с Реттом последними слухами из государственных кругов и заверить, что если тому вдруг потребуется какая-то юридическая помощь, то непременно…
Джулиан лишился всех волос. Его череп сиял, как только что снесенное яйцо.
Исайя Уотлинг уже помогал Элизабет Батлер подняться в фургон, когда Розмари неожиданно вмешалась:
— Мама, ты теперь останешься с нами. У нас много свободных комнат. Пособишь с малышом.
— А я могу? — Глаза Элизабет широко раскрылись, поблекшие губы растянулись в улыбке. — Правда? О, я даже не смела мечтать об этом. Розмари! — Она просительно повторила: — Ты позволяешь? Мне бы так хотелось остаться, так хотелось бы. Я стану посещать вечернюю службу в церкви Святого Михаила. Вечерняя служба такая мягкая и сердечная.
— Мисс Лизбет, — несколько нараспев сказал Исайя. — Разве мы не молились вместе? Не читали Библию и не возносили молитвы по утрам и вечерам?
— Верно, — ответила Элизабет, — но Бог хотел все сделать приятным. Вспомните, что сказал Иисус о лилиях полевых! Подставки для колен в церкви Святого Михаила добрее к моим старым коленям, чем голый деревянный пол в твоем доме.
— Я изготовлю вам подставку для колен сразу, как только мы вернемся в Брайтон, мисс Лизбет.
— Моя мать останется с Розмари, — твердо сказал Ретт.
Безжалостные глаза Исайи Уотлинга вперились в Ретта.
Элизабет счастливо лепетала:
— Дорогой Ретт, я всегда любила Чарльстон! Хотя, помнишь, ты говорил отцу, что единственная разница между чарльстонцами и аллигаторами в том, что аллигаторы показывают зубы, прежде чем укусить? О Ретт, ты был таким ренегатом!
Она хихикнула, прикрыв рот ладошкой.
Исайя Уотлинг прошелся языком по зубам, прежде чем ответить.
— Тогда я поеду, мисс Лизбет. Всегда, пока есть силы, я буду молиться за вас.
— О Исайя, — Элизабет Батлер говорила с ним как с дальним родственником, — да благословит Бог твое сердце.
Старик водрузил шляпу на голову.
— Мисс Розмари, надеюсь, вы станете хорошо заботиться о мисс Лизбет. Буду очень вам обязан. — Улыбка Уотлинга оказалась неожиданно доброй. — Мистер Ретт Батлер, — добавил он пророчески, — мой день еще придет.
Три дня спустя, около десяти утра, Ретт спустился на кухню «Красной Шапочки».
— Доброе утро, дорогая Красотка.
