— Хорошо, что Скарлетт выбирается из дому. Она кажется такой несчастной.
— Да.
Мисс Эллен вздохнула:
— Бедное дитя. Всего неделю провела с мужем перед его отъездом.
Мне не пришлось ничего отвечать, потому что в этот момент Роза принесла поднос с белым заварочным чайником и синей чашкой для мисс Эллен. Эту синюю чашку она хранила в застеклённом шкафчике в гостиной, и никто не пил из неё, кроме мисс Эллен.
— Скарлетт — любимица мистера О’Хары, — сказала мисс Эллен.
— Да.
— Последняя мамина чашка, — заметила мисс Эллен, поднося её к свету. — Как же не хочется её потерять.
— Этот сервиз был у вашей мамы ещё в Сан-Доминго. Они с капитаном Форнье привезли его из Франции.
— Сколько тебе было лет?
— Не знаю. В Сан-Доминго не отмечают дней рождения.
— Ты что-нибудь помнишь?
— Это по-французски?
— По-креольски. Моя мама играла со мной в эту игру. Но я больше не говорю по-креольски.
— А твоя мама…
— Я не помню её. Только эта игра в памяти и осталась.
— Конечно…
— Я была совсем маленькой, миссас, когда капитан Форнье нашёл меня. Можно сказать, капитан Форнье — первое моё воспоминание.
Я расстроилась, но старалась не показывать этого. Мне не хотелось ничего вспоминать.
— Капитан Форнье погиб из-за вопроса чести…
— Это просто одна из глупостей, которым белые джентльмены придают значение!
— Руфь, поруганная честь…
— Должна быть восстановлена. Белые всегда так говорят. Знаете, что я думаю? По-моему, честь — это изобретение дьявола, число 666, Зверь Апокалипсиса!
— Честь джентльмена…
— А как цветные обходятся без неё?
Ответ вертелся у неё на языке, но не слетал с губ. Мисс Эллен налила себе чаю. Ложка звякнула о стенку чашки.
— Хотелось бы знать, будет ли Скарлетт счастлива.
Я отхлебнула воды.
— Руфь, ты лучше всех знаешь мою дочь.
— Да, так и есть. Я знала вашу мать, и вас, и мисс Скарлетт и, Бог даст, узнаю и её детей.
— Так что же?
Нянюшки не говорят того, что знают. Нянюшки никогда не говорят этого. Но я сказала. Не знаю почему, но я проговорилась:
— Скарлетт не хотела связывать свою жизнь с Чарльзом Гамильтоном. Она вышла замуж назло Эшли Уилксу.
Чашка в руках мисс Эллен задрожала, звеня о блюдце.
— Мамушка!
— Да, миссас. Хотите, чтобы я выдала ещё чего-нибудь? Так я скажу.
— Разве я когда-нибудь искала что-либо, кроме истины?
Я держала всё в себе. Мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями. Слишком долго я носила это внутри. Но мисс Эллен была нетерпелива:
— Руфь…
— Вы похожи на большинство женщин. Вы знаете, что я хочу сказать, и не останавливаете меня.
— Будет ли счастлива моя дочь?
— У Чарльза Гамильтона хорошее воспитание и много денег, но он не пара для мисс Скарлетт. Вельзевул убил бы его в мгновение ока. Чарльз недолго проживёт на этом свете.
После этих слов мисс Эллен узнала всё, что хотела, а остальное пустила на самотёк.
— Ну вот, теперь вы знаете, — сказала я, и это ей не понравилось.
Горячее своенравие поднялось во мне, и я сказала:
— Я вижу будущее, мисс Эллен. Мне не хочется, но видения являются сами собой.
— А, — отозвалась она. — Чудесная весна, правда, Мамушка? Лучше и припомнить не могу.
Но я никак не могла соскочить с больной темы.
— Однажды мисс Скарлетт сойдётся с Реттом Батлером, — сказала я. — Они из одного теста. Может, они будут брыкаться, задираться и воевать друг с другом, но они — две половинки одной разбитой тарелки. Только она станет целой, если склеить осколки.
Она улыбнулась, словно я что-то напутала в своих пророчествах:
— Господин Батлер — негодяй, Мамушка.
Я посмотрела ей прямо в глаза:
— Господин Батлер очень похож на господина Филиппа. Для него не существует различий между Богом и Дьяволом.
Улыбка сошла с её лица.
— Филипп погиб из-за вопроса чести, — начала защищаться она. — По крайней мере, его не повесили.
Я задохнулась от этих слов. Всё закружилось у меня перед глазами: голубое небо, зелёная трава, серый крашеный пол крыльца.
— Как вы узнали?.. Как вы узнали о?..
— Филипп дружил с Джеком Раванелем, Руфь. Они были большими друзьями. Наверное, тебе не хотелось бы об этом знать. Не хотелось бы знать, что Филипп восхищался твоим мужем.
Я хватала ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Филипп говорил, что, если бы даже их позиции были противоположны, он бы стал мятежником, как Джеху Глен. «Дайте мне волю…
— …иль дайте мне смерть». И зачастую дают смерть.
Я так разнервничалась, что едва понимала, что говорю.
Эллен тоже приходилось нелегко, поэтому она помолчала, прежде чем сказать:
— Да.
Рука у неё дрожала, и она осторожно поставила чашку.
— Филипп был наполовину индеец. Его дед сражался против нас на Хосшу-Бенд.
Я кивнула:
— К моменту своей смерти он был всего лишь мальчишкой. Отец его умер, и Филипп остался единственным мужчиной в семье.
Эллен смотрела куда-то мимо меня:
— Порой мне что-то напоминает его: тень странной формы, тёплый весенний дождь, неожиданный взрыв детского смеха. И эти воспоминания неизменно застают меня врасплох, и… меня пронзает острая боль, когда я вспоминаю своего Филиппа.
— Духи держатся рядом с теми, кого они любят. Они только и ждут, чтобы мы с ними воссоединились.
